«ЩЕЛКУНЧИК»

Мариинский театр.
Постановка М. Шемякина, хореография К. Симонова

Кто из художников не растерялся бы от гергиевского предложения стать во главе балета, гадать не приходилось. Лишь один: сам неистощимый в идеях и затеях, сам эпатажный и в жизни, и в своих произведениях — словом, Михаил Шемякин. Притом тема оказалась для него наилучшей приманкой. «Я, выросший в Германии… с детских лет читаю Гофмана и с юных лет иллюстрирую его сказки». Однако если бы речь шла только об оформлении балета, имени Шемякина, вероятно, на афише не появилось бы. Его интерес к проекту мог быть стимулирован только гарантированной властью демиурга над спектаклем в целом — от сюжета и концепции до зрелищного решения всех сцен. Ее-то и вручил Гергиев художнику. <…> Лишь самый финал принципиально отличен от классического, поскольку Маша не возвращается в реальность — вместе со своим возлюбленным она остается в Конфитюренбурге. Но не это столь уж ново, а то, что случается там в последний миг до занавеса: живых героев подменяют две «марципановые» копии, украшающие собой верхушку выставленного посреди сцены громадного красавца торта, который, как вдруг замечаешь, поедается снизу довольными крысятами… Только художник — не режиссер, не хореограф — мог завершить балет таким изобразительно многозначным, провоцирующим на поиск его истолкований образом, существующим к тому же вне связи с предыдущим ходом действия. Но для Шемякина территория действия не ограничена пределами балета, она охватывает и действие внутри литературного первоисточника.

Балет как живопись и танец как рисунок. № 23