О СПЕКТАКЛЕ

Кажется, это третья сценическая «Война и мир»
в моей жизни.

В студенческой юности — словацкий спектакль,
оформленный Йозефом Свободой. Тогда поразили батальные сцены, сыгранные считанными артистами на почти открытой сцене, абсолютный минимализм, способный создать эффект эпического
театра.

Десятилетие назад — спектакль Петра Фоменко,
и вот теперь — пятичасовая «Война и мир» Маттиаса Хартманна — спектакль сколь наивный, столь
и обаятельный в стремлении сценически «прочитать» эпопею.

Открытый прием. На заднике точно указывается страница, которую читают. Они идут не последовательно, а в том монтажном перекрестье,
которое определяется текстом сценическим. Перелистывают иногда последовательно, иногда возвращаясь…

За длинным столом — актеры. Не костюмированные. Стол огромен, как роман… А на заднем
плане — макет залы с маленькими (то ли деревянными, то ли лепными) куколками. Человеческая
рука передвигает их — роняет солдатиков под Аустерлицем и кружит гостей на балу, но, спроецированные на большой экран и отслеженные живой
камерой, эти картинки кажутся уже сиюминутной
волей «руки всевышнего». В видеоряд мастерски
вписываются живые лица и падающие фигуры:
это тоже открытый прием, и он тоже уподобляется истории, творящейся на наших глазах.
То есть режиссерские средства из технологических становятся философскими. Именно философскими, а не метафорическими. Хартманн умело играет масштабами, справедливо вычитав эти
соотношения у Толстого. Маленькие солдатики,
огромное лицо Элен, остановившееся на экране, —
и Пьер в полный рост, равный одному ее лицу. Режиссер берет за основу полифонический монтаж,
в который вписывает разномасштабные вещи, но
так или иначе вся глубина сцены занята созданием «батально-театрального полотна». А на столе,
за столом — герои крупным планом. Они по первости поражают несходством с нашими родными
мифологическими Наташей, Пьером, особенно
Андреем и старым Болконским. К тому же у многих — по несколько ролей, они читают роман, меняясь ролями, это процесс, и иногда создается типологическая цепочка (Элен, мадемуазель Бурьен,
и т. д.), иногда она нарушается. Но — вот странность — абсолютно принимаешь их через секунду:
и раздвоенного, двумя актерами сыгранного Пьера, и невысокого сухопарого Андрея, и красавца-
арийца Анатоля.

С чем можно сравнить? Может быть, с «Берегом утопии», Стоппардом, РАМТом… Австрийские люди проделывают такую же большую работу по вживанию в мир Толстого, мир русской
жизни, связанной в тот момент с жизнью Австрии
(видимо, особый привкус — в немецком произнесении всего, что связано с Аустерлицем и окрестностями). Да еще особый пафос — играть в театре,
куда, очевидно, ходили герои… Дома-то играют
в офицерском казино, а тут сцену посещения театра обрамляли видеопроекциями александринских лож…

Местами, конечно, сбиваются на пересказ и комикс. Но против вкуса точно не грешат и действительно увлечены (а актеры отличные, техничные и симпатичные) процессом, по определению Н. Скороход, «креативного чтения».