Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

РИТМ КАК ПРИЕМ

Международный фестиваль «Анимо-Квидзын-2011». Квидзын (Польша). Октябрь 2011 г.

Думаю, что не ошибусь в довольно банальном утверждении: большинство петербуржцев привыкли не замечать собственной эстетической избалованности. Стройные классицистские формы, например, для нас слишком привычная среда, чтобы будить какие-то теоретические мысли. Лишь кардинальная смена пропорций окружающего пространства способна обострить восприятие архитектурного контекста и заставить всерьез задуматься о том, что не зря произведения зодчества принято называть «застывшей музыкой»… В последний раз со мной так случилось в Квидзыне — маленьком городке на севере Польши, где в начале октября проходил Х Международный «Анимофестиваль».

«„Анимо“ — это от латинского слова „душа“ — объясняет семантику названия директор и основатель фестиваля, режиссер и актриса Дорота Анна Данбек. —  „Анимо-Квидзын“ — огромное некоммерческое событие, в которое мы вкладываем свою душу. Все гости первого фестиваля, в котором участвовали только польские частные театры, жили у меня в квартире, пятнадцать человек в двух небольших комнатах. А уже четвертый „Анимо“ был международным, поэтому сейчас на наших афишах разместились и шестерка, и десятка. Каждый год мы стараемся в чем-то обновлять концепцию, донести до нашей публики что-то новое. И, даже если фестиваль прошел успешно, мы знаем, что следующий придется делать как впервые, с ноля — чтобы получить финансовую поддержку, одной хорошей творческой репутации мало. Во все десять фестивалей вложен огромный труд, и не только мой. Нам помогает весь город, замечательные люди обычных профессий, их дети и студенты-волонтеры — влюбленные в общее дело „анимации“».

Весьма серьезное содействие оказывает и администрация городского музея, гостеприимно предоставляя «аниматорам» свои помещения (в краснокирпичном средневековом замке нашлось место для сценических и репетиционных площадок, а также для обеденного зала и клуба). Поэтому центр фестивальной жизни, безусловно, Кафедральная площадь — вымощенное цивильной плиткой и украшенное современным фонтаном пространство между ультрасовременным зданием городского культурного центра (театральной, выставочной и киноплощадки, выстроенной, как водится, из стекла-бетона) и готическим собором XIII века. Собор и замок, единый архитектурный комплекс, служивший как оборонным, так и культовым целям горожан средневекового Квидзына, основанного тевтонскими рыцарями, сильно пострадал в годы Второй мировой, но восстановлен во всей титанической красоте*. Когда после осмотра интерьера (средневековые фрески, витражи и по-органному «звучащие» 25-метровой высоты своды) оказываешься под крышей квидзынского кафедрального собора, то просто замираешь при виде несущей ее, стопроцентно функциональной, конструкции. Деревянные балки (отдельные из них, помеченные специальными пломбами, сохранились с XV века и, по выражению поэтичного гида, «помнят крестоносцев») возникают во тьме как величественная материализация безупречного ритма, как мгновенно воспринимаемое, очень целостное в своей драматургии музыкальное или сценическое произведение — образ, которым невольно и неизбежно начинаешь поверять все фестивальные впечатления.

*  Лаконичные стремительные линии этого сооружения вполне могут напомнить кому-то из петербургских театралов о произведениях Виктора Шретера — российского архитектора, на рубеже XIX–XX веков увлеченно творившего в «кирпичном стиле», он построил декорационный склад Мариинского театра, несомненно вдохновляясь готическими мотивами.

Замок в Квидзыне (Польша).
Фото В. Драгуна

Замок в Квидзыне (Польша). Фото В. Драгуна

Одно из них — спектакль «Бюро потерянных снов». Название этой постановки имеет вполне историческую аналогию: в Европе начала ХХ века действительно высказывались мысли о всемирном проекте изучения феномена вещих снов и прогнозирования чрезвычайных ситуаций на основе сведений о них. «Бюро» не было создано, но сама идея по сей день дает богатую пищу художническим фантазиям, и несколько лет назад одна из них нашла воплощение в книге Агнешки Таборски (также художника и специалиста в области сюрреализма с мировым именем) «Сонная жизнь Элеоноры де ла Крус», уже изданной в Польше, Франции и Америке. Героиня этой литературной мистификации — «фиктивная провидица XVIII века», монахиня, которой в виде сюрреалистических картин являлись грядущие исторические катастрофы, от ужасов Французской революции до гибели «Титаника». Мотивы книги послужили ее автору для замысла инсталляции: округлый «сугробик» из белоснежного птичьего пуха, над которым по тончайшим прозрачным нитям опускаются «запоздавшие» перышки, миниатюрные статуэтки святой Элеоноры и пасущихся агнцев, крошечные атрибуты профессий (виноделов, парфюмеров, каменщиков и фармацевтов), которым она покровительствует. И вокруг на высоких металлических «ножках» главное — кубические коробочки (15.15.15 см примерно), заглянув в которые через глазок можно увидеть миниатюрные композиции, те самые «потерянные сны». Тут и дамское счастье (изящная кудрявая головка на гравюре, розовый бутон, россыпь аквамариновых кристаллов и нежных ракушек), и детский кошмар (черный нетопырь, «присосавшийся» к беззащитному розовому пупсу), и философская загадка (напоминающий о графических работах Морица Эшера черно-белый лабиринт лестниц, по которому скачет резвая лошадка-мысль), и батальная сцена (поле боя, взрывы, бегущие солдатики), и прочее, и прочее.

Инсталляция была показана в Париже, но ее очевидный действенный потенциал потребовал дальнейшей реализации — и вот на «Анимо-фестиваль» приехал уже перформанс, получасовое зрелище для двадцати человек (в проекте под руководством актрисы и режиссера Эльжбеты Езнах работал коллектив артистов и художников из Польши, Франции, Аргентины). Немаловажную роль в фестивальном исполнении сыграло само пространство — белые стены небольшого зала квидзынского замка и те самые, «звучащие» готические своды над головой обеспечили и атмосферу, и акустику, и даже послужили экраном для видеопроекции (коллажа из старинных гравюр, в котором оживали вещие сны).

В сценическом сюжете участвовали два рассказчика — можно сказать, две ипостаси главной героини, одетые в одинаковые женские монашеские головные уборы и платья. «Сотрудники всемирного бюро потерянных снов» француз (Филипп Р. Джорда), перманентно стремящийся упасть в старинное (не иначе как музейное) кресло да сладко захрапеть, и полька (Эльжбета Езнах), бдительно бодрствующая наблюдательница пророческих картин, вели краткое повествование на двух языках (дублируя реплики друг друга). Чередование французской и польской речи дополняли протяжно вибрирующие звуки — сидящий на авансцене слева музыкант в концертном костюме и с романтически взлохмаченной шевелюрой (композитор Марек Журавски) извлекал их смычком из самой настоящей стальной пилы. За время действия этот «потусторонний» голос дважды сменялся трогательным стрекотанием крошечных металлических шарманок, исполнявших «Марсельезу» и «Жизнь в розовом», а условное драматическое действие единожды уступало маленькому кукольному сюжету — аллегории творческого сновидения, источника вдохновения художников. Его разыграли открытым приемом с двумя небольшими куклами, представлявшими живописца (туловищем-гапитом этой куколке служила деревянная ручка кисти) и его модель (парящая в воздухе грация с ленивой пластикой стройного тряпичного тела). Осмотр упомянутых миниатюр в коробочках стал финалом спектакля, в котором зрителям предлагали отыскать среди них собственный потерянный сон.

Сцены из спектакля «Бюро потерянных снов».
Фото K. Chmura-Cegieіkowska

Сцены из спектакля «Бюро потерянных снов». Фото K. Chmura-Cegieіkowska

Этапы рождения этого зрелища — от пространственного до пространственно-временного — прояснились лишь на обратном пути в Варшаву. Создатели «Бюро потерянных снов» воспринимали свое фестивальное выступление как импровизацию, которая, как они признаются, может еще в чем-то изменить свой облик, вырасти или «свернуться» в первоначальную форму. Тем более любопытен столь успешный результат превращения произведения изобразительного искусства в сценическое — с действенными связями и завораживающей медитативно-музыкальной атмосферой. Думается, что ключ успеха именно в том, что были найдены и выдержаны точные ритмы, объединившие драматическую, вербальную, предметную и звуковую части перформанса в явление абсолютного синтеза.

Другим примером ритмического совершенства фестиваль обязан польско-германским культурным связям. И, пожалуй, «хэдлайнером» программы «Пионеры польской и немецкой анимации» стоит признать фильм немецкого режиссера Лотты Рейнингер «Приключения принца Ахмеда» производства 1926 года. Сюжетные мотивы арабских сказок представали в исполнении изящно-кружевных персонажей-силуэтов, передвигавшихся среди орнаментальных фантастических декораций на желтом-синем-красном-зеленом фоне экрана. Композиционные и стилевые приемы антикварного киношедевра напоминали и о яванском театре «ваянг пурво», и о декоративном великолепии китайского фарфора, и о загадочно-витиеватых арабесках — и ежеминутно удивляли неожиданной силой своих выразительных возможностей. Наклон головы, жест, смена позы силуэтной куклы — и сцена не отпускает внимание ни на секунду, создавая ощущение живого драматического диалога влюбленных. Характерная экспрессивная линия руки или профиля, массивные пятна или тонкие извилистые очертания окружающего пейзажа — и абсолютно правдиво выглядят погоня или сражение. Темпоритм сцен, разделенных короткими титрами (немецкий язык, стилизованная арабская вязь в орнаментальном окошке), несуетен и организован по очевидно орнаментальному композиционному принципу, а звуковой ряд заслуживает особых похвал. Как и создатели программы, которым удалось организовать живое сопровождение фильма музыкальной группой «Icon Orchestra», объединившей четверых исполнителей из Венгрии, Чехии и Сербии. Узорное великолепие, оживающее на экране, «зазвучало» в полном ориентальном стилистическом единстве с акцентами инструментальных и вокальных партий и подарило всем очевидцам атмосферу волшебства.

Фестивальная программа предоставила зрителям возможность побывать и в мире абсурдистской классики — студенты факультета театра кукол из Белостока показали на сцене камерной площадки «Черный зал» свою интерпретацию беккетовского «Годо». В аннотации к спектаклю «Ничего не поделаешь» его создатели подчеркивали свою задачу воплотить мир абсурда именно посредством классической кукольной техники. Им и правда удалось сделать диалоги двух тростевых кукол традиционной конструкции («двух кусков дерева», как назвали их в той же аннотации) по-настоящему увлекательными сценически. Иноязычному зрителю особенно очевидно, что секрет действенной состоятельности получасового спектакля, не содержавшего никаких ярко-авангардных постановочных приемов, заключался не только в сокращении текста. Два кукольных героя на черной ширме — тоскливо серые старомодные плащи-тренчкоты, белые кисти рук и такие же белые яйцеобразные головы с носами-шпенечками и круглыми черными глазами — помимо очень жизнеподобных голосовых характеристик, казалось, обладали какими-то встроенными метрономами, диктовавшими им каждый жест, поворот или реплику, точно попадавшую в некий скрытый ритм зрительского восприятия.

Уже не первое десятилетие театр кукол, не уставая доказывать свою художественную полноценность и прибегая к драматургической классике, существует в контексте «встречных» поисков драматического театра, стремящегося к обновлению своего языка и активно заимствующего приемы кукольно-предметного арсенала. Синтез визуальных искусств, каковым все больше становится театр сегодня, требует и более серьезного внимания к законам пространственной композиции, где ритмическое начало важно не менее, чем в музыке, и не может быть замещено ни трюковыми эффектами, ни привлечением высоких технологий, ни, тем более, морально-дидактическим контентом или глубокомысленностью замысла (все это не обладает, следует признать, самостоятельной художественной ценностью). Истинно художественных результатов достигают в области сценического синтеза те, кто не пытается механически смонтировать приемы психологического и кукольного театров или навязать сугубо «переживательные» функции предмету, а учитывает природную органику видов искусств в единой ритмической организации своего произведения. Именно на этой территории задачи изобразительного и театрального искусств смыкаются, что и становится основой композиционной и смысловой целостности спектакля — качества, которое в рамках искусствоведения принято называть «архитектоничностью».

Кадр из фильма «Приключения принца Ахмеда».
Из архива фестиваля

Кадр из фильма «Приключения принца Ахмеда». Из архива фестиваля

Сцена из спектакля «Ничего не поделаешь».
Фото В. Драгуна

Сцена из спектакля «Ничего не поделаешь». Фото В. Драгуна

В программе «Анимо» на этот раз были заметны вполне успешные результаты подобных поисков. И, конечно же, хочется хотя бы упомянуть в самом быстром ритме то, что пришлось особенно по душе и доставило самую большую эстетическую радость: вулканический характерный темперамент Агнешки Маковски в спектакле «Fumum verde»; вдумчивая, ироничная, тщательная работа Агаты Кучиньски в урбанистической мистерии «Жития святых горожан»; изысканно нарядные и великолепные конструктивно марионетки в романтической сказке «Рыцарь Баяя» (Словакия); фантастически виртуозное искусство кукловождения Катрин Муссо и Якоба Брандамура в спектакле «Цирк сирот» (Канада); бесшабашная и отлично подготовленная ироническая импровизация студентов берлинской Театральной академии Эрнста Буша на тему сказки о Белоснежке (Германия); непобедимая харизма и чарующий вокал Яэль Расули в спектакле «Paper Cut»; и, наконец, трогательное комичное очарование Катарины Аулитисовой, с помощью остроумно придуманного и любовно сделанного реквизита бесстрашно поведавшей двум-трем десяткам детей и взрослых всю правду о том, откуда берутся и как появляются на свет дети (спектакль «Девять месяцев», Словакия).

Спектакли программы были отобраны и скомпонованы не формально, а по осмысленным художественным критериям. Архитектоника «Анимо-Квидзын» была на высоте, чего хочется пожелать и грядущим петербургским фестивалям. В конце концов, эстетическая среда Северной Венеции этому способствует и, более того, к этому весьма обязывает.

Октябрь 2011 г.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.