Дж. Пуччини. «Богема». Михайловский театр.
Дирижер-постановщик Петер Феранец,
режиссер-постановщик, художник-постановщик,
художник по свету Арно Бернар
«…Балет шел твердо: от герцога до его
конюшего все знали свое дело. Обстановка
балета, музыка его, новые костюмы и декорации
— все споспешествовало успеху
Швейцарской молочницы, и все не помогло.
Зрители расстались с ней так точно, как
расстаются с человеком, который надоел
продолжительною болтовнею», — так писали
в позапрошлом веке о премьере балета
«Швейцарская молочница». Удивительно,
но премьерный спектакль Михайловского
театра «Богема» вызывает похожее чувство.
Кажется, что все присутствующие в зале,
на сцене и в оркестровой яме хотят только
одного: чтобы этот правильный и стилистически
выдержанный опус поскорее
закончился, как скучный школьный урок.
Декорация первого акта настраивает на
лирический лад, будит воображение. Мансарда
— квадрат черного пола в центре, небольшое
количество простой, серых тонов мебели: пианино, напольные часы, кровать,
«буржуйка», мольберт… На полу — море
белых бумажных листов. Серо-голубой задник…
Ждешь, что за этой визуально лаконичной
картинкой — концепция, глубинные
пласты режиссерской мысли, но
нет — «красота» эта лишь иллюстрирует
сюжет оперы. В эту романтическую атмосферу
вплетены традиционные и, прямо
скажем, банальные знаки грядущих печальных
событий: по-питерски серая гамма,
часы, отмеряющие недолгий срок счастья;
болезненный кашель героини. Герои
же дурачатся, встречаются и влюбляются,
как положено.
Во втором акте Мюзетта (Светлана Москаленко)
споет свой вальс, взбираясь на
размножившиеся предметы мебели из
мансарды: все те же огромные часы, «буржуйки», кровати-стулья, расставленные по
одному или «горками», все тот же ковер из
белых листов. Иллюстративно решает режиссер
сложную сцену чередования музыкальных
«кадров», когда уличный гомон
(реплики хора) вторгается в разговор
центральных персонажей. Во время вальса
артисты хора будут замирать в композициях,
выхваченных из темноты по принципу
«стоп-кадров» ,— тиражированный
во многих спектакля прием.
Третий акт, как должно, самый «мрачный». Черная коробка сцены, вагон поезда,
в котором временно живут герои; солдаты
с ружьями; проститутки и пьяные…
Холод… Кашель… Подавляющая серость…
Здесь состоится объяснение Мими и Рудольфа.
Основное музыкальное настроение
действия — безжизненность и отчужденность,
ощущение надвигающейся развязки.
Но, в отсутствие сверхзадач, «безжизненность» как художественный образ
неминуемо переходит в безжизненность
самого сценического действия.
Четвертый акт вернет нас в мансарду, где
на матрасе, брошенном на пол, будет умирать
Мими. Трагичность происходящего
Бернар изображает буквально: вместо белых
листов черный пол, устланный кроваво-красными
(!) цветами, которые к тому же еще
и падают сверху. Финальная сцена (смерть
Мими), над которой, как известно, плакал
сам Пуччини, решена на редкость предсказуемо.
Четверо друзей расходятся по краям
квадрата-мансарды, останавливаются
спиной к умершей Мими, а затем медленно
удаляются по диагонали в стороны кулис,
впервые выйдя за пределы квадрата.
«Красивая картинка» — и только.
Кажется, постановка проникнута лирическим,
теплым сочувствием к этим милым,
несчастным героям, которое не может не рождать музыка Пуччини. И вместе
с тем не оставляет ощущение, что видел
не «живое тело» спектакля, а его каркас.
Певцам, к сожалению (трудно винить
их в этом), не удалось «оживить» это построение.
Не слишком вдохновенно звучал
и оркестр. Лишь в финальной сцене
музыка начинает «пробиваться» к зрителю,
но — трагический пафос растворяется
в море красных цветов, превращая
трагедию в мелодраму…
Спектакль получился правильный, как
школьный учебник советских времен. Он
столь же прямолинеен и незамысловат,
как иллюстрации в букваре. Премьера?
Верится с трудом.
Комментарии (0)