Это детектив.

Звонят из Одессы, приглашают на конференцию
про 200 лет театра и театральной жизни в славном
городе.

Последний раз была в Одессе лет 20 назад (если
не больше) — звал режиссер Артур Почиковский, он
тогда работал в Одесской опере. Вспоминаю тот приезд
по спектаклям, которые, казалось, вышли из XIX
века: рисованные декорации кулисно-арочной системы
в «Борисе Годунове», например. Помню гостиницу
в Аркадии и вид из окна на трамвайную остановку,
помню драку подвыпившей компании и девушку, застывшую в некрасивой позе у фонарного
столба после этой драки. Потом пришла скорая, и девушку
накрыли простыней. Было жутко. Получается,
на моих глазах ее кто-то толкнул и она налетела
на этот бетонный столб. Миг… и человека не стало,
компания была в онемении и я… Сколько уж лет
прошло, а как вчера.

Человека по фамилии Проскурня, звонившего из
Одессы, я слышала впервые, но разговаривал он как-то
бодро и будто давно знакомы. Потом узнала, что
мои коллеги из Питера просто стаей поднялись на
эту конференцию. Соскучились. Не верилось, что все
получится, состоится. Состоялось по полной программе,
торжественно. Началось — в актовом зале
консерватории (ныне Музыкальной академии), с речами
о значении двухсотлетней театральной жизни
в Одессе, с телевидением и бесконечными интервью.
Обнаружилось, что вроде соскучились обе стороны:
по общению, обмену информацией и опытом, по человеческим
отношениям, а уж культурным — само
собой…

Конференция получилась интересной — не только
непосредственно о городском театре и ситуации,
методах анализа, критике и т. д., но и об искусстве
в целом, о современном театральном процессе. Программа,
рассчитанная на два дня, была насыщенной
— с 10 до 18 часов столько докладов и сообщений,
что людям, которые там работали, и город толком
не посмотреть, не почувствовать. И тем не менее
мы что-то все же успели узнать про этот самый театр,
которому 200 лет. Что сменилось руководство —
80 дней в качестве директора на счету у Сергея Проскурни
(того самого, что организовал конференцию),
потом переход власти к Анатолию Дуде — солисту
оперы, человеку со званиями, сценическим опытом
и признанием (отчасти это переход власти к его пасынку,
пианисту Алексею Ботвинову, в качестве заместителя).
Словом, интрига, в которой обе стороны
строят или строили (Проскурня) свои
планы и возлагали надежды. Цель общая
— вывести театр из затяжного кризиса.
Методы разные — по степени радикализма.
Кто прав, кто виноват и что
получится — время покажет. Встать на
чью-либо сторону невозможно: за плечами
Проскурни определенные шаги
революционного характера (по орг. перестройке
всей деятельности) и постановка
спектаклей, о которых пресса судит
по-разному, а воочию в качестве
сделанного убедиться не дано — «Кармен» и «Дон Жаун», поставленные за те
80 дней, что потрясли Одессу, увидеть
не представилось возможным. На счету
у нынешнего руководства — наследие
прошлого (о балетных опытах — см.
отдельный материал А. Гордеевой).

Сцена из спектакля «Тоска». Одесский театр оперы и балета.
Фото из архива театра

Оперное наследие не порадовало. Коллективными
усилиями мы посмотрели три спектакля. Моя
коллега Гюляра Садых-заде, которая приехала чуть
раньше, внимала «Лючии ди Ламмермур». Вот ее отзыв:
«Не верилось, что зрелище, подобное тому, что
мне довелось посмотреть и услышать, вообще возможно
в наши дни. Кажется, никто уже не сомневается
в том, что оперный спектакль — это не только
исполнение, но и полноценный, полнокровный театр.
А в „Лючии“ мы увидели неуклюжие, вразвалку,
проходки хора; костюмы неопределимой национальной
и временной принадлежности, явно собранные
„с миру по нитке“. Застывшие лица, не выражающие
ничего, кроме напряжения и растерянности. Ходульные,
неестественные позы, которые принимали
солисты. Замшелые, морально устаревшие декорации
— с видом на озеро и средневековый замок вдали.
С равным успехом эти же декорации могли фигурировать
как в „Лебедином озере“, в сцене бала, так
и в „Риголетто“ и еще в десятке опер.

Более всего удручал натужный, на пределе возможностей
вокал. Когда запевал тенор Николай Суббота
(сэр Эдгар), мои связки непроизвольно сжимались,
чтобы помочь певцу в его непосильной страде.

Исполнительница партии Лючии, местная примадонна
г-жа Шевченко, двигалась подозрительно
заторможенно, скованна была до ступора, а темпы
выбирала самые умеренные: раза в два медленнее,
чем полагается по оперному канону. Оно и понятно:
тут не до блеска и драйва bel canto. Вокальная школа
такова, что выпевать в быстром темпе головокружительные
фиоритуры арий Доницетти вокальная
техника просто не позволяет. Мадам Шевченко пела
ровно, безучастно, размеренно: ничего не ворохнулось
в ее спокойном лице даже в моменты экстремальных
конфликтов и эмоциональных потрясений.
Даже когда брат гневно уличает ее в любовной связи
и бросает оземь. Тут певица слегка попятилась и расчетливо
присела, а затем аккуратно, не спеша распростерлась
на полу». Конец цитаты.

Л. Зуенко (Мюзета). «Богема». Одесский театр оперы и балета.
Фото из архива театра

На мою долю выпали «Тоска» и «Богема». По программкам
никак не узнать дат премьер — не пишут.
«Богема», поставленная Почиковским, которого уже
много лет нет в живых, видимо, давний спектакль.
Впрочем, «Тоска», может, еще более давний. Поставлены
оба спектакля в традициях, о которых современный
театр припоминает с трудом, — в духе театра
дорежиссерского. Это когда сцена следует за музыкой
и сюжетом, выполняя функцию старательной
иллюстрации. В каждом акте — чистая перемена. Декорации
не имеют отношения к тому, что принято
называть сценографией, и играют роль функциональную
— обозначить место действия. Ни образности,
ни атмосферы, ни сверхсюжета. На отвыкший от
живописных сценических полотен взгляд, наверное,
будь это в рамках художественности, может, повеяло
бы чем-то ностальгически прекрасным, забытым,
вернувшимся в обиход… Увы, не повеяло ничем,
кроме нафталина. Будто годы над Одесским театром
не властны и жизнь не властна — несется где-то там,
за прекрасными стенами — мимо, мимо… А на сцене
какие-то картонные персонажи, ряженые, ископаемые,
которые чего-то там чувствуют или изображают,
что чувствуют, за что-то переживают или изображают…
но так далеко, так далеко…

Наверное, можно было бы закрыть глаза в буквальном
смысле и насладиться музыкой — голосами,
звучанием оркестра. Подобное делают в опере…
Насладиться не удалось: ставшая уже атавизмом
аффектированная манера пения, все на форте, чем
громче, тем лучше, тоже из разряда далекого прошлого.
Так монотонно, прямолинейно и форсированно
не поют, если певец обладает тем, что называется
школа и культура… В сегодняшнем понимании,
разумеется.

Это снобизм — чувствовать себя столичной штучкой,
для которой виденное и слышанное — глубокая
провинция (не в географическом, а в эстетическом
смысле слова). А что делать, если театр провоцирует…

Тупик, в котором пребывает опера, осознается,
и стремление изменить ситуацию ощутимо… Кто,
когда, как — вот вопросы. Ответ даст только практика…

Март 2010 г.