И. Штраус. «Летучая мышь». Большой театр.
Дирижер Кристоф-Маттиас Мюллер, режиссер Василий Бархатов,
художник Зиновий Марголин
В жанровом поле оперетты и мюзикла шевеление
— проекты, музыкальные спектакли драматических
театров, увеличение количества премьер в театрах
оперетты… Везде что-то происходит: разное,
спорное, удачное и не очень. На «Маску» по итогам
сезона 2008/09 года набралось пять спектаклей, как
давно не случалось. И «Маски» были розданы под
завязку, буквально все. Такого прежде не наблюдалось.
Вопрос, насколько раздача слонов справедлива
(где она вообще, справедливость, в таком щекотливом
деле)… По мне, так и остался не оцененным
по достоинству спектакль «Шербурские зонтики» театра
«Карамболь». И эта недооцененность рождает
проблему, которая вообще характерна для осмысления
современного театрального процесса.
Н. Казанский (Франк), Э. Гудвин (Альфред),
Д. Алиева (Розалинда). Фото Д. Юсупова
Подчеркну слово «осмысление». Как-то так повелось,
что спектакли чаще всего оцениваются штучно,
сиюминутно, изолированно от большого времени
искусства: понравилось — не понравилось, получилось
— не получилось… А ведь спектакль может не
понравиться, но остаться в истории как рубежный,
важный для общего процесса. Вот ведь про «Аиду»
Чернякова, например, не скажешь — был на «Аиде»,
получил большое удовольствие… Не скажешь. А она,
эта черняковская «Аида», уже заняла свое место не
просто в сценической истории оперы, но в общетеатральной
мировой истории, ибо обозначила такие
пути взаимодействия музыки и сцены, такие не использовавшиеся
прежде возможности строения их
новых, сложных отношений, что ее будут изучать
и изучать, нравится или нет…
Вот и «Зонтики» по значению — из того же разряда.
Сыграть спектакль можно лучше или хуже (московский
прокат дело особое, помню, что и «Аида»
прошла в Москве почти провально). Но уровень замысла
и воплощения, уровень театрального мышления,
насыщенность ассоциациями, вкус, стиль здесь
таковы, что они и дают заново путевку в жизнь самому
произведению Леграна, и меняют представления
о возможностях жанра. И суть не только в изумительно
современной (хотя вышедшей из эпохи
конструктивизма) картинки, точнее,
смене картинок. Суть в точно
найденной интонации, с которой
рассказана эта история, суть
в идеально подобранном способе
актерского существования — тонко
стилизованном, в вокальной подаче
роли — в духе французского
шансона с элементами джаза. Суть
в гармонии всех составляющих,
в художественной целостности, от
которых постмодернизм отвык. Получился
спектакль, в котором союз
художника, режиссера и дирижера
— абсолютное единство, для него
безразлично лидерство и неважно,
кому какая заслуга принадлежит.
Простая история рассказана лирически
и субъективно, но как притча,
хотя без пафоса притчи, — взята как
частная и всеобщая, узнаваемо конкретная
и обобщенная одновременно.
В жанре мюзикла возник глубокий
спектакль, не поверхностный
или просто милый, нет, именно глубокий,
он — и сердцу и уму. Это же
такая редкость!
К. Шпицер (Габриэль фон Айзенштайн),
Э. Азизов (Доктор Фальке). Фото Д. Юсупова
И штраусовская «Летучая мышь»
в Большом тех же авторов — Василия
Бархатова и Зиновия Марголина
— войдет в историю. Уже вошла.
И не только потому, что оперетта
впервые поставлена на сцене главного
театра страны — оперного театра
(оперетта здесь — факт признания
заслуг жанра, его не познанных
еще возможностей). И не только потому, что вызвала неприятие, даже
некий аналог скандала (для оперетты это крайне полезно
— быть в центре общественного внимания, она
от этого давно в нашей стране отвыкла).
Значение этой «Летучки» в том, что она зазвучала
как театральный манифест, как высказывание,
если хотите — как пощечина общественному вкусу…
И неважно, хотели этого авторы или нет. А в результате
на самом что ни на есть классическом материале
во славу жанра и его символов — шампанского, милых
шалостей жизни, ее шика и шарма, очаровательной
буржуазности и легкости бытия — нам выдали
абсолютно протестное зрелище. Белоснежный лайнер
под названием «Штраус» — отправлен на дно, со всеми
его «ценностями», жизненными и материальными,
хотя он будет еще всплывать и всплывать. Такой
может быть краткая формула сценического решения.
Спектакль начинается с момента посадки на
корабль, когда по высокому трапу поднимаются
сливки гламурного общества в одеждах от Игоря
Чапурина — отменных, надо сказать. Первый акт
представляет королевских размеров каюту четы Айзенштайнов,
второй — вечеринку в салоне величиной
с четырехэтажный дом, третий проходит на набережной,
куда герои добираются вплавь с тонущего
корабля, — вдали медленно погружается в воду их
«Титаник», а они продолжают семейные разборки, не
замечая катастрофы.
Оперетту Штрауса лишили главного — ее неотразимого,
фирменного обаяния. Игероев Штрауса выставили
малоинтересными, несимпатичными, пустыми,
никчемными, утомленными богатством людьми.
(Чего стоит чардаш Розалинды, в котором она демонстрирует свой злобный нрав, — вот уж кто не
милашка и не очаровашка!)
Ни один не хорош. Никто никому не сочувствует,
никто никого не любит, все потребляют или используют
друг друга наперебой и ради этого готовы
на что угодно. Альфонс Альфред способен висеть
на веревке около иллюминатора каюты Розалинды,
а потом с удовольствием неофита принимать здесь
душ в шикарной ванной комнате, отделенной от гостиной
этой почти квартиры ничего не скрывающим
стеклом. Нарядные дамы (в одеждах намеренно разного
вкуса и цвета) на балу у Орловского прозаически
выстраиваются в длинную очередь в туалет,
а потом сносят чуть ли не тычки и затрещины от хозяина
салона (или всего лайнера, бог знает). Что приятного
в забавах двух неуклюжих самцов Габриэля
и Фалька, когда один в костюме летучей мыши наваливается на другого? Только у таких же подобные
шутки способны вызвать смех. А зрителю вовсе не
смешно, скорее — противно. Смех вообще явно не
цель спектакля — ирония, да, насмешка, иногда карикатура,
гротеск, наконец…
Сцена из спектакля.
Фото Д. Юсупова
Герои поделены на сильных мира сего и тех, кто
около, но пресмыкается, лишь бы оказаться рядом
с этой вроде бы красивой, а главное, сытой и богатой
тусовкой. В этом смысле замечательно хороша
находка — отдать тексты диалогов безликим (можно
было бы сделать их еще более безликими) закадровым
голосам: они словно дублируют зарубежное
кино о жизни, которой homo sovetikus так стремлся
когда-то подражать. Теперь она совсем рядом, и многим
хочется ее попробовать, да язык этой жизни чужой,
требуется перевод. Эта жизнь дистанцирована,
герметична, доступна не всем. Тем, кому доступна, —
безмерно надоела, и весь ее смысл в поисках развлечений, неважно, что самых
неприглядных. Купаться в бассейне
с шампанским, где девицы занимаются
синхронным плаванием, — самая безобидная
затея. И ничего, что корабль
в пьяном угаре раскачали так, что он
идет ко дну, — этот потонет, купят следующий.
Делов-то… И это уже так по-русски,
а вовсе не по-венски…
Не надо только путать пустоту
и скуку, которой одолеваемы герои,
и скуку спектакля… Спектакль, наоборот,
так насыщен деталями, мелочами,
так подробно придуман, так метко
бьет в цель, что какая там скука —
восторг! Помните реплику из третьего
акта о том, что заключенные тюрьму
раскачивают? В этом спектакле тюрьма
— корабль, золотая клетка, замкнутый
мир, в который поместили себя
обитатели, не ведая об этом. И реплики
теперь вообще нет, она не нужна,
ибо воплощена сценически…
В третьем акте больше всех запоминается
тетка, которая продает на
набережной какие-то пошлые сувениры.
Она переминается с ноги на ногу,
уже не замечая, что у нее в руках, забыв
про торговлю, и прямо-таки самозабвенно
впитывает увиденное…
Сладкая обывательская мечта — быть
если не вместе, так рядом с богатыми
и знаменитыми, что терпят крушение,
но продолжают ругаться, тереться
около журналистов, которые жадно
интервьюируют недавних утопленников. А потом самой рассказывать и смаковать, рассказывать
и смаковать — вот истинный смысл уже ее
собственного бытия. Впрочем, быта, наверное, а не
бытия. В том-то и дело, что жизнь в категориях бытийных
будто бы кончилась, остался быт, оболочка,
фантик — у некоторых блестящий, с золотом.
Весь штраусовский плюс поменяли на минус. Поменяли
систему ценностей. То, что прежде составляло
смысл знаменитой оперетты, доведено до абсурда,
почти до правды нашей уже с вами жизни. Здесь
показано, что происходит с «венскими» ценностями
сегодня.
Сцена из спектакля.
Фото Д. Юсупова
«Летучая мышь» в постановке Василия Бархатова
— пример спектакля, созданного вопреки законам
оперетты. Он сделан как раз за счет перемен —
жанра, характеристик героев, места действия, времени,
наконец… Но тем самым режиссер совсем не
обеднил материал, как может показаться на первый
взгляд, наоборот, он вступил с ним в диалог с позиций
опыта еще одного столетия. Блестяще написанная
партитура продолжает звучать, только сегодня
под ее звучание идет другая игра — все изменилось
так, что даже блаженное «ду-и-ду», знаменитый музыкальный
номер из сцены на балу у Орловского, который
заставлял погрузиться в счастливую негу, может
показаться символом пошлости…
Корабль — серьезный символ мирового искусства,
можно начать с «Корабля дураков» Эразма Роттердамского,
можно не начинать…. Продолжать же
можно до бесконечности — каждый пусть выстраивает
свою цепочку в зависимости от образованности
(тут и буклет поможет). Но есть и еще один замечательный
литературный жанр, здесь востребованный,
— путешествие называется. Можно написать
«Сентиментальное путешествие», а можно «Путешествие
из Петербурга в Москву». Герои «Летучки», погрузившись
на корабль со множеством дорогих баулов
и кейсов, отправляются в свое путешествие, на
своем корабле. И он — непотопляем…
Про Василия Бархатова обычно пишут, что он молодой,
успешный и гламурный. Молодой — да, истинная
правда. Успешный — вопрос, если почитать
рецензии почти про каждый его очередной спектакль
в самых нелицеприятных выражениях, после
которых вообще работать не захочется. Гламурный
— это увольте… Посмотрите «Летучую мышь»,
пока ее не сняли или не переделали…
Май 2010 г.
Комментарии (0)