А. Н. Островский. «Доходное место». «Первый театр» (Новосибирск).
Режиссер Павел Южаков, художник Николай Чернышов

«Первый театр» был создан в 2008 году в Новосибирске
по инициативе режиссера Сергея Афанасьева
из молодых артистов первого выпуска Новосибирского
театрального института и первый год существовал,
как теперь принято говорить, «в пилотном режиме»,
то есть на пахнущие нефтью деньги мецената (спасибо
ему и поклон). Теперь театр получил статус автономного
учреждения культуры, и ему доверили выполнять
государственный заказ за казенные деньги. Название
«Первый театр» — это незамысловатая словесная игра
местного значения: «первый» не в рейтинге, а в том
смысле, что это первое место службы для выпускников,
театр-мастерская, площадка для пробы таланта.
Название звучит тем не менее дерзко, многих раздражает,
а значит, льет воду на свою же PR-мельницу. Премьеру
«Доходного места» зрители ждали: во-первых,
в театрах Новосибирска Островского давно не ставят,
а во-вторых, Павлу Южакову давно пора было взяться
за классику.

Ключевая метафора спектакля — железная дорога,
причем можно не сомневаться, что это российская железная
дорога. Перед зрителями две загогулины пересекающихся
рельсов, совсем как в сказке: налево пойдешь
— попадешь в историю, направо пойдешь — нарвешься
на неприятности, да иди уже куда-нибудь, а то
получишь прямо здесь. Конечно, дорога архетип универсальный,
но для России, с ее малозаселенными просторами,
железная дорога — символ покорения так и не
покорившихся цивилизации территорий. Кроме того,
для русского сознания (куда, как сказал один прозаик,
«вмещается целая Анна Каренина вместе с паровозом»)
с железной дорогой связаны также элегические переживания. Здесь и поезд мчится в чистом поле, и тоска
чеховских героев по иной жизни, которую сулит дымок
поезда, бегущего вдоль горизонта, и байкало-амурская
магистраль, которая, как выясняется, для экономики не
нужна, а следовательно, ее строительство было чисто
художественным проектом. Вот это я понимаю, современное
искусство, подлинный акционизм — рвануть
всем комсомолом туда, куда Макар телят не гонял, и построить
рельсовый путь в никуда. Куратор проекта —
КПСС — заслуживает премии за самый дорогостоящий
флэш моб в новейшей истории России. Но чур
меня! Тема заводит, надо выруливать на главную дорогу.

В современной России РЖД — процветающая государственная
корпорация, монополия, престижное место
работы, куда устраивают детей, племянников, детей
племянников, а по возможности и знакомых соседей.
К слову сказать, в НИИЖТе, Новосибирском институте
инженеров железнодорожного транспорта, конкурс
был, есть и будет, несмотря ни на какие демографические
ямы и ухабы. Почему, спросите вы? Доходное место!
Здесь вам не Америка, где граждане перемещаются
внутри страны на самолетах или по автомагистралям —
так дешевле. Это Россия, где большая часть населения
живет в бедности, а стало быть, может накопить на
плацкартный билет и раз в год поехать к родственникам
или к морю. Страна перемещается на поездах, пассажирских,
курьерских, литерных, грузы едут тихой
скоростью от океана к океану. Запах креозота и печного
дыма, чай в подстаканнике с дребезжащей ложечкой,
пирожки с картошкой на станциях — таков русский
сценарий свободы или хотя бы отпуска как иллюзии
свободы. К тому же территория РЖД — оазис
военизированного порядка среди непроходимой российской
неустроенности, модель государства — сетки
железных дорог, наложенной на контурные карты бездорожья.
Все эти сведения, образы и впечатления задают
виртуальные координаты спектакля.

Сцена из спектакля.
Фото Р. Брыгина

Что касается реальной организации пространства
на сцене, то оно конкретно и узнаваемо. Слева — купе
в разрезе, где происходят все сцены из частной жизни,
справа — вокзальный буфет, где протекает жизнь
общественная: от присутствия до кабака. На высоком
круглом одноногом столике вокзального образца подписываются
важнейшие бумаги, на нем же разливается
водка по граненым стаканам, дизайн которых придумала,
кстати, советский архитектор-монументалист Вера
Мухина. Те же стаканы теперь утвердились и в вагонных
подстаканниках, не в пример тонкостенным дореволюционным.
Кроме мухинских стаканов, много еще
в спектакле примет современности: одежда, денежные
купюры, караоке, форма водочной бутылки, бумажная
сумка из бутика «Султана Французова» (это имя такое
женское, если кто не знает). Музыкальное оформление
строится на двух темах из популярной музыки: удалая
песня «Любэ» с распевом «Рассея!» на разрыв рубахи
в припеве, зловещим контрапунктом к ней вступает
инструментальная версия хита от «Агаты Кристи» про
каменное сердце. Все эти предметы и явления смешивают
карты времени и помещают историю идеалиста Жадова на буранный полустаночек, где часы давно
остановились.

Режиссерское решение попадает в самый нерв пьесы
Островского, автор спектакля и все его актеры с обезоруживающей
юношеской тоской говорят нам и о разъедающей
общество ржавчине коррупции, и о любви,
обреченной стать продажной. Это молодая режиссура,
страстная, смелая и в то же время точная. Если на
сцене гигантская паровозная топка, то она не декоративна:
в самом начале спектакля ее разжигает рабочий
в оранжевом жилете — бросает туда для растопки бумажку
и лишь потом засыпает уголь из гремучего ведра.
Это и смешно, и небессмысленно, потому что из
паровозной топки эта конструкция превращается как
бы в баснословную печку, ту самую, от которой положено
танцевать. Печка-топка проглотит многое, например
бумажных голубей, которых «выпускают» на
свадьбе молодожены, да голуби так и не взлетают, падают
к ногам пьяной свадебной компании. Когда Белогубов
(Артем Находкин) в буквальном смысле сорит
деньгами, бросая их на рельсы, то думаешь — а ведь
этот деньги жечь в печи не будет, не те времена, не достоевские.
В финале обе заслонки печи откроют, так что
круглые, горящие пламенем отверстия превратят печь
в хтоническое чудовище, которое вот-вот ударит Жадова
в спину в разгар его горячечного финального монолога,
раздавит и пожрет.

В. Гудков (Жадов).
Фото Р. Брыгина

Вот Жадов (Виталий Гудков) бросает в топку книги
и приговаривает: «Это легко сделать». Но по тому,
как он это говорит и сколько раз мучительно повторяет
одно и то же, видно, что ему тяжело. Виталий Гудков —
высокий, красивый лирический герой, все у него выходит
убедительно: и любовь к жене, и растерянность,
и принятие разрушительного для его личности решения
— идти, просить, унижаться. Он идет к дяде, как
на муку, сжав зубы, крепко держа под руку жену Полину
(Ольга Епанчинцева). Его решимость и скорбное
отупение рождаются на наших глазах, когда Полина
соскальзывает вниз, обнимает его ноги и, как ненормальная,
повторяет несколько раз подряд одно и то же:
«Пожалуйста, пойди к дяде и попроси такого же места,
как у Белогубова». Это механическое заклинание вызывает
сочувствие к Полине, раздавленной жизнью и начисто
лишенной воли. Ведь бедность не порок, а печальный
путь к социальной изоляции. Беда Полины
и Жадова не в том, что им нечего есть, а в том, что ей
некуда пойти, и отнестись к этому приходится серьезно.

От одинокого сидения в тесном купе разыгрывает
барышня для себя спектакль с куколками, сделанными
из вареной картошки и морковки, под песенку из
безмятежной рекламы овощной компании «Бондюэль».
Куколки живут в кастрюле, под закрытой крышкой, так
же, как сама Полина живет взаперти. Сцена объяснения
между Полиной и Жадовым — одна из самых пронзительных.
Вот Полина в фартуке и косынке играет
в свой настольный кукольно-овощной театр; вот приходит
гламурница-жеманница Юлинька (Ирина Носова)
и учит уму-разуму; вот сестрица уходит, проведя
с несчастной сеанс актерского мастерства для управления мужем, и оставляет в залог родственных чувств
модные штаны «с мотней» (это когда мотня болтается
невысоко над землей и ткань, натянутая между девичьих
ног, выглядит как перепонка). Женщины в спектакле
— все ведьмы, подстрекательницы, оборотни, подельницы
взяточников. Вот и Полинька превращается
в неведомое природе перепончато-двуногое существо,
не зря Жадов брезгливо выбросит эти штаны в печку,
совсем как Иван-царевич кожу царевны-лягушки.
Возвращается со службы Василий Николаевич, уставший,
голодный, еще и работу на дом принес. И тут начинается
спектакль уже «в живом плане», как маменька
с сестрицей научили: давай денег да давай. Правда,
после объяснения Полинька уйти так и не смогла, села
под дверью с той стороны, обняв себя за колени, там ее
и нашел любящий муж, когда за ней бежать хотел. Поднял
на руки, внес в комнату и в этот самый миг сломался,
оставил принципы, решился на все.

В спектакле неприкаянность Жадова вырастает
в большую тему лишнего человека в России, и этот человек
— человек образованный. Идеалы, принципы,
устремления — все это лишнее, факультет ненужных
вещей. Оно и объяснимо: если страна, как богатая вдова,
проживает свои природные богатства, то не все ли
равно, какой народ живет в этой стране, самый читающий
в мире или полуграмотный. Дело не в том, что
какие-то конкретные профессии не нужны обществу:
ученый, художник или журналист. Дело в том, что никакое
образование и никакой выбор профессии не гарантируют
человеку достойной жизни. Во дни тягостных
раздумий лишь оно одно дает материальную поддержку,
надежду и опору — Доходное Место. Не важно,
где: в медицине, в юриспруденции или в преподавании.
И бороться с этим порядком вещей в России — все равно
что стоять на пути у поезда: раздавит, уничтожит,
оставит мокрое место.

То, что железная дорога — зона повышенной опасности,
нам показывают в первые минуты спектакля:
Анна Павловна (Олеся Иванова), в чулках и без туфель,
убегает по рельсам от своего мужа, падает на шпалы,
он — на нее. Сцена так и не исполненного супружеского
долга переходит в начальный диалог пьесы. Аристарх
Владимирыч Вышневский (Петр Владимиров, артист
НГДТ п/р С. Афанасьева) никакой не старик, и подагры
у него нет, потому его неутоленная страсть к собственной
жене превращается из водевильного конфликта
в домашнюю злую драму. Анна Павловна — красавица
с грудным голосом, он — высокий, худощавый, бледный
и нервный, умный, с сильным характером. Аристарх
Владимирыч — достойный оппонент для Жадова.
И в этом образе, и в целом спектакль поднимается
до трагического памфлета, который иногда прикрывается
хохмами. Пожалуй, есть вопросы к особенно лихим
сценам: злая пародия на обряд современной свадьбы
или прямая иллюстрация всеобщего разврата, окружающего
Жадова (по-видимому, на корпоративе РЖД),
когда все персонажи по парам имитируют соитие. Эти
сцены решены изобретательно, но здесь спектакль попадает
в ловушку: для театральной сцены — слишком
в лоб, для камеди клаб — скучновато. Это закономерно,
ведь обличительный пафос уживается с сарказмом,
с трагической иронией, но никак не с юмором. В этом
спектакле, уверенно набирающем риторическую высоту
от начала к концу, попытки развеселить зрителя выглядят
неуместным компромиссом. Это не значит, что
в спектакле все комические сцены не удались. У Фелисаты
Герасимовны (Дарья Зырянова) есть очень смешные
диалоги с дочерьми и с Юсовым. Аким Акимыч
Юсов (Павел Поляков, артист театра «Красный факел»)
на радость зрителям сладострастно штампует бумаги,
с размаху ударяя о стол печатью в металлическом корпусе.

А. Находкин (Белогубов), П. Поляков (Юсов).
Фото Р. Брыгина

Образ Фелисаты Герасимовны — начальницы поезда
— получился узнаваемым: рыжеватые волосы
с крепким начесом, собранные на затылке, светлые
ресницы, слегка отставленный назад таз с прогибом
в пояснице и целеустремленность в речах и в птичьем
взоре. Аким Акимыч Юсов сделан Павлом Поляковым
совершенно поперек его мужской и актерской
природы. Красавец атлетического телосложения,
Поляков превратился в сутулое бесполое существо
в растянутом турецком кардигане, застегнутом не на
ту пуговицу, украшенном значком партии ЕдРо. А еще
Аким Акимыч деликатно, с наслаждением, шумно прихлебывая,
маленькими глотками пьет обжигающий чай
из термоса. В сцене знакомства с невестой Белогубова
этим же крутым вагонным кипятком и ошпарит его неловкая
Полинька. Танец Аким Акимыча под нажимом
обнаглевшего Белогубова — узнаваемый кабацкий образец
общедоступной хореографии.

И снова вещный мир двоится: как в сказке, семафор
превращается то в музыкальный центр с караоке,
то в телевизор с новостями о борьбе с коррупцией, то
в табурет, на который можно сесть. Возникает ощущение
обжитости этого неуютного мира с тупиком, с купе
и с окошком буфетчицы Стеши. Стеша — проводница
(Елена Вахромеева) в спектакле — прислуга одна на
всех: в ней режиссер соединил и горничную в доме Кукушкиных,
и человека в доме Вышневского, и половых
в трактире. Стеша моет, протирает, собирает на стол,
уносит посуду, разливает водку, подбирает с пола чаевые,
и все это она делает, сохраняя человеческое и женское
достоинство. Ее поклонник Мыкин (Егор Овечкин)
превратился в спектакле из приятеля Жадова в работягу
в оранжевом жилете. Он ведет себя согласно
здоровью и полученному образованию: пьет горькую,
и в долг, и от щедрот господских, обещает ВСЁ починить,
когда найдутся две канистры украденного неизвестными
злоумышленниками масла. Горький пьяница
Мыкин и хмурая Стеша сыграли нам русский народный
сюжет о бабьей доле: вышла бы Стеша за Мыкина,
кабы не пил, так ведь пьет. И причину он объяснил, глядя
с тоской на Стешу: «Эх, брат, и я любил, да не женился
вот. Нет, нашему брату жениться нельзя. Мы работники». Что бы эти двое подсобных персонажей ни делали,
они продолжают гнуть шукшинскую линию своей
нескладной любви.

Можно сказать, что у Южакова получился разночинский
спектакль: о сопротивлении воровству и рутине,
которое и в XXI веке обречено на провал. Как воровали,
так и воруют — железнодорожными вагонами,
платформами, цистернами и целыми составами. Выход
Жадова к рампе, обозначенной знаком железнодорожного
тупика, его прямое обращение к залу разрешают
спектакль трагическим аккордом.

В последние десятилетия не очень принято делиться
со сцены былым и думами о родине. Большая удача,
что Павел Южаков, вступая в диалог с традицией
национальной социально ангажированной драматургии,
делает это в предельно театральной форме. Только
вообразите, сцена уставлена железнодорожными знаками
двойного назначения: «Закрой сифон», «Закрой
поддувало», «Остановка локомотива», «Начало толкания», «Конец толкания». Из этого зловещего многоголосия
вырастает вполне эпическое звучание Островского:
«Доходное место» превращается в национальное
предание об устройстве российской жизни: и жить невыносимо,
и изменить ничего нельзя.

Апрель 2010 г.