Народную украинскую художницу Катерину Белокур,
одну из героинь пластического поэтического
спектакля «Дві квітки кольору індиго», виденного
мною в Киеве уже после петербургских гастролей
театра им. И. Франко, волновало и возбуждало само
звучание слов «киноварь светло- и темно-красная»,
«кобальт темно-синий», «ультрамарин», «кадмий
красный», «краплак темно-розовый». Белокур своими
руками делала кисти: выбирала из кошачьего
хвоста волоски одинаковой длины, для каждой краски
— своя длина и своя кисточка…
Сцена из спектакля «Легенда о Фаусте».
Фото В. Ландара
Украина — страна, чувствующая цвета физически,
почти материально, страна полноцветная,
недаром попавший в монохром Петербурга Гоголь
бежал из нашего сумрака в Италию: не хватало красок,
чтобы дышать.
На гастроли в честь своего 80-летия Украинский
национальный театр им. И. Франко приехал в неправдоподобно
солнечные морозные дни, редкие для Петербурга
настолько, что порой казалось — это они
(вместе с продюсером Натальей Колесник, которая
стоически провела гастроли из одной только любви
к «франкивцам») привезли с собой ультрамарин,
кобальт и охру и на несколько дней расплескали эти
краски. Иногда со вкусом, иногда бессмысленно, как
в «Женитьбе», описанной чуть ниже другими авторами.
Но один «цветной» спектакль произвел на меня
исключительно сильное впечатление. Он назывался
«Легенда о Фаусте» и поставил его Андрей Приходько,
ученик П. Н. Фоменко, а оформила Мария Погребняк. Когда-то (смотрите, кто сможет, № 12) я писала
о «Тане-Тане», начинавшейся как спектакль Приходько.
Прошло полтора десятилетия…
По всему видно — нынче А. Приходько увлекается
не современными, а старинными текстами, некими
праформами театра, театральными корнями, от
которых пошел быть российский (или украинский?)
театр. Одна из его последних работ, гораздо позже
«Фауста», — спектакль «Аз», поставленный в Киево-Могилянском
Театральном Центре «Пасека», моралите
на старославянском, созданное по барочной
пьесе неизвестного автора «Ужасная измiна сластолюбиваго
житiя…». Как сейчас помню, в 1701 году,
в Московскую славяно-греко-латинскую академию
позвали шестерых учителей Киево-Могилянской
коллегии, где к тому времени уже были приняты
школьные спектакли, и они поставили этот сюжет
о Лазаре. А теперь за старинное моралите
взялся Приходько.
Я рассказываю это не случайно,
и к слову «моралите» мы еще вернемся,
поскольку «Фауст» решен как мистерия,
частью которой, как известно,
являлось моралите. «Легенда о Фаусте» — это не Гете, это алхимическая
смесь из германских легенд XVI века,
собранных Иоганном Шписом, пьесы
«Трагическая история доктора Фауста»
Кристофера Марло и «кукольной комедии
с пением» Гейсельбрехта — «Доктор
Фауст, или Великий некромант».
Сцена из спектакля «Легенда о Фаусте».
Фото В. Ландара
Приходько ставит мистерию, которую
исполняют народные артисты.
Не в том смысле, что впереди площадной
ватаги музыкантов в зрительские
проходы вступают народные артисты
Украины Богдан Ступка с барабаном
и Богдан Бенюк с бандурой, а далее —
со скрипками, сопилками, свирелями
и тамбуринами — остальные… заслуженные,
а в том, что средневековый
сюжет исполнен труппой народных
лицедеев, европейских ремесленников
и в то же время галичан, «западенцев» в красочных костюмах всех
цветов радуги. Они играют «украинскую
народную мистерию» с огромным
количеством картин, эффектов,
театральных чудес, кидая в зал и краплак,
и киноварь, и янтарный шафран.
Здесь «вечно зеленеет» ветвистое
древо жизни, под тенистой кроной
которого рождается младенец, и ангелы
в посконных полотняных рубахах,
с наивными «пасхальными» крыльями,
осеняют его приход в мир. Этот
младенец вырастает в молодого чернокнижника
Фауста (Остап Ступка),
похожего на Хому Брута, но мечтающего
о власти над миром. Его история
прочитана как история добровольного
самоизгнания человека из рая, из
Божьего мира, история человеческой
слепоты и глухоты к знакам небес. Да,
отдав в залог Люциферу свою душу,
Фауст научится вызывать дождь (это
же так просто в театре: брызнул из бокала — и капли
полились с колосников, продирижировал кистью
руки — и пошел снег, сжал кулак — снег прекратился,
и эти простые эффекты в системе спектакля производят
впечатление настоящей магии). Он на учится
вызывать разноцветных, буквально расписных духов
и даже однажды, в саду удовольствий, вызовет
по заказу на сцену Александра Македонского. Сидишь
и думаешь: вот как будет явлено это чудо?
И тут на сцену выходит… нездешней красоты живой
конь, за ним другой, а на них — живой Македонский
и Елена Прекрасная… Магия? Да она самая,
только не черная, а театральная, и вызывает такой
же восторг у зала, как и у восточного правителя, заказавшего
шоу с оживлением великого полководца…
Сцена из спектакля «Легенда о Фаусте».
Фото В. Ландара
Проблема лишь в том, что, чародей и маг, этот Фауст
не увидит главного чуда: в образе вызванного им
сатаны к нему приходит… он сам, Фауст.
С этого места подробнее.
Из клубов дыма в кабинете молодого ученого возникает
вызванный дух. Спиной к нам в глубине долго
стоит фигура, одетая точно так же, как доктор Фауст,
— в фартук Мастера. Пришелец поворачивается
лицом. Это лицо Богдана Ступки. Мефистофель?
Или Фауст, уже прошедший путь грехопадения
и явившийся теперь предупредить следующего безумца,
предостеречь своего последователя. Или сына.
Остапа… Ступку. Поворотись-ка, сынку… Они словно
смотрятся в зеркало. Но если старый Фауст узнает
свое молодое отражение, то молодой Фауст слеп.
Ведь каждому человек, будь он чернокнижник или
простой смертный, то и дело посылаются гонцы с предостережениями,
а уж наше дело — считываем мы
«присланные» тексты или, не слыша, несемся на всех
парусах к разрушению, не думая о последствиях…
Когда-то и Люцифер был пламенным архангелом,
любимцем Господа, но, не совладавший с гордыней,
пожелавший сравняться с Богом, был низвергнут.
Старый Фауст — Богдан Ступка — это низвергнутый
Фауст, ставший Мефистофелем и трагически
знающий наперед конец истории, в которую вступает
Фауст Остапа Ступки.
Сцена из спектакля «Легенда о Фаусте».
Фото В. Ландара
Б. Ступка (Мефистофель). «Легенда о Фаусте».
Фото В. Ландара
Богдан Ступка — тот редкий артист, который умеет
сыграть все глазами, умоляющим молчанием, интонационными
намеками, долгими паузами. Это
подтекст, подсказка молодому Фаусту, почти мольба:
не делай этого, не повторяй моих ошибок, не закладывай
душу. Он лишен права прямого высказывания, он лишь гонец, но в страдальческом молчании имеет
право умолять и презирать юного чернокнижника,
желающего покорить мир, ведь в этот момент он презирает
и себя прежнего. И что делать, если молодой
глух, слеп и не понимает, что сейчас раздваивается
его собственная душа, что их, Фауста и Мефистофеля,
встреча — это встреча двух ее ипостасей, половин.
Мефистофель-Фауст — Богдан Ступка — трагическая
фигура: все знает и не может предотвратить
катастрофу, потому что когда-то согрешил сам и теперь
платит за это. Он будет появляться время от
времени в таких же костюмах, в какие судьба нарядит
Фауста-сына, будет возникать презрительным
отражением и уже безо всякого сочувствия наблюдать
«повторение пройденного». Боже, какие побрякушки
эта слава, эта власть, это богатство. И за них
заплатить вечным странничеством по кругам ада,
которое теперь его удел, а скоро станет уделом следующего?..
Эти множащиеся зеркала — самая сильная художественная
и философская догадка Приходько. Но
зеркала множит еще и лично Богдан Селивестрович
Ступка — актер столь сложносочиненный, что Фауст
и Мефистофель, мудрость и наивность, злой кураж
и простодушная хитреца, трагическая ирония
и комический азарт являются в нем одновременно.
У него не разные кисточки на разные краски, а вся
палитра разом кинута на холст, и речь только об интенсивности
той или иной краски в данную минуту.
Сколько в его Мефистофеле горечи, гнева, несвободы
(за которую он заплатил двадцатью четырьмя
годами всевластия, то есть абсолютной свободы).
И теперь он, «отец», трагически посылает на гибель
«сына».
Сцена из спектакля «Два цветка цвета индиго».
Фото В. Ландара
А тот увернется не только от молчаливого «послания», но и от живописного сонма ангелов, пытающихся спасти его душу (они бесконечно утаскивают
перо, чтобы ему нечем было написать кровавую расписку).
И готический текст «отречения» покроет полотнище
с формулами и вздуется парусами суперзанавеса,
под которыми Фауст уплывет к блаженству
магического всевластия.
Не удержусь от игры. В обозримом историческом
настоящем мы видели только Фауста — Багдонаса,
теперь видим пана Богдана… Видимо, Богом дано им
двоим, великим представителям бывшего советского
театра, воплотить трагическую историю раздвоения
судьбы и души и назваться Фаустом… В Багдонасе
была медленная, монохромная, но страстная
раздумчивость сумрачного литовца, в Ступке —
многоцветная смесь бешеной лицедейской ярости,
хитрости и иронической скорби западного славянина.
В спектакле А. Приходько мистерия соседствует
с буффонадой, в нем брызжет и многоцветная, яркая,
низовая, импровизационная комическая стихия,
олицетворенная выдающимся буффонным комиком
Богданом Бенюком и его Каспером, поступившим
на службу к чернокнижнику Фаусту. Мир
духов, в который попадает Фауст, — это красочный
мир не столько мистерии, сколько современной феерии
с причудливыми «массмедийными» фигурами.
В финале молодого Фауста поглощают бездны
и на его месте оказывается… старый, Богдан Ступка.
Это Фауст? Или все же Мефистофель? Так или
иначе, путь пройден еще раз. Он, усталый, сидит на
краю сцены. Мальчик-ангел покидает его — и Фауст-Мефистофель-Ступка выходит к залу с проповедью.
Вот оно, моралите, финал мистерии: он просит прощения,
призывает всех молиться Господу, чтобы спас
от лукавого, и говорит о том, что никогда не надо
торговать душой.
Кажется, только такая
личность, как Ступка, может
вот так, от себя, выйти к залу.
Но понять эту проповедь
можно двойственно. Кто-то
считает, что кается сам артист,
кто-то отождествляет
его с Фаустом, а мне показалось
на минуту, что проповедует…
Мефистофель. Нет
перехода от роли к проповеди
— и остается непонятно,
что это и верить ли этому?
Сцена из спектакля «Тевье-Тевель».
Фото В. Ландара
Но это уже следующая
история.
Вечер своего 80-летия (дата,
к которой были приурочены
гастроли) Театр им.
Франко начал сценами из
Фауста. Сперва вышли из зала той самой скоморошьей ватагой за предводителем,
паном Ступкой, ударявшим в тамбурин. А потом,
как одно из чудес, возникла труппа в концертных
платьях в полном составе…
Ступку при жизни называют великим актером (на
это он ернически уточняет свою «великость», обозначая
рост в сантиметрах). Но это и правда так. Вот
стоит вся труппа театра — какие-то не сегодняшние
красавцы, будто прямиком от Соловцова, построившего
то здание, в котором нынче живет театр
Франко, и хочется назвать их на старый манер Задунайскими
и Запорожскими (один и впрямь Заднепровский…).
И вот они стоят, но только один — во
внутреннем ритме, и взгляд сразу прикован к нему,
к Ступке: чует драматургию каждой минуты и хитрым
флибустьерским глазом отлавливает чиновников…
вышучивает речи… подмигивает залу и чувствует
мышцами спины товарищей, стоящих за ним.
В этот вечер я видела сложносочиненный образ художественного
руководителя театра Б. С. Ступки.
…Народная художница Екатерина Белокур не знала,
что параллельно с ней в ХХ веке живет другая
художница, видящая мир во всем его многоцветье,
мексиканка Фрида Кало. Два цветка распускались
в разных странах и сошлись в пластическом спектакле
Александра Белозуба. Его играли в день после
юбилея, Лариса Руснак — Фрида и Елена Фесуненко
— Катерина протанцевали грациозную историю
двух художественных безумств, когда пластика
цвета сводит с ума и никакие препоны судьбы, болезни
(Фрида) и гонения односельчан (Катерина) не
могут усмирить эту тягу к цвету как жизни. Белокур
(как выяснила я уже потом из разных источников)
отвергла как-то поклонника, отбросила подаренный
ей букет со словами: «Если ты так жесток с цветами,
то какой ласки от тебя ждать мне?». Всю жизнь
она рисовала цветы с натуры, черпая в природе цвета
энергию творчества.
Спектакли театра Франко, приехавшего в Петербург
после долгой паузы, собираются в причудливый
букет цветов «різного кольору». Тут есть кобальт,
ультрамарин, кадмий и киноварь… Украина
— страна цветов.
Май 2010 г.
Комментарии (0)