На какие все-таки метаморфозы горазды времена!
Кто бы мог подумать, что весь двадцатый век увядавший
в своем культурном значении и художественной
привлекательности романтизм в начале века
следующего вдруг опять начнет «набирать очки», неожиданно
«придется ко двору». Что давно ставшая
обычной беллетристкой для, прямо скажем, не очень
«продвинутых» женщин, давно, кажется, потерявшая
жизненную и художественную насущность госпожа
Жорж Санд (Аврора Дюдеван) вдруг объявится,
и окажется кстати, и будет иметь успех в современном
театре. Правда, кукольном. Правда, детском.
Такое, между прочим, не раз бывало в истории: «взрослое» и вполне признанное искусство вдруг перестает
всерьез восприниматься взрослой же аудиторией, но
не умирает вовсе, а становится вполне востребованным
искусством для детей. И особенно показателен
в этом отношении романтизм. Его идеалистический
порыв к высшим ценностям и бескомпромиссность
в неприятии «пошлой», с его точки зрения, прозы
жизни — утилитарного буржуазного миропорядка —
давно отодвинуты как «иллюзии» реалистическим
взрослым сознанием, но находят отклик в еще далеком
от прагматики жизни сознании детском и юношеском.
Такова судьба романов В. Скотта, Ф. Купера,
В. Гюго, Ч. Диккенса и даже А. Дюма. Такова и судьба
отдельных книг Жорж Санд, талантливой писательницы,
яркой оригинальной женщины — одной
из первых в новейшей истории феминисток, убежденной
сторонницы одухотворенного либерализма
и — одновременно-парадоксально — антибуржуазного
романтизма.
Сцены из спектакля.
Фото С. Корнилова
В Екатеринбургском театре кукол ожила отнюдь
не проза, а для семейного театра сочиненная сказочка
г-жи Санд. Простая по сюжету, естественно, фантастическая.
Но фантастика вполне земная, не требующая
особых усилий и «улетов»: очеловеченный, но
полный недоступных людям возможностей и соблазнов
мир шмелей и пчел. А душевная основа — близкие
любым детям семейные чувства и испытания, каким
подвергает их непростая в своей обыденности
жизнь. Тут и возникает коллизия спектакля, придуманного
и поставленного обаятельной и одержимой
Эмили Валантен. Коллизия, давно уловленная
и осмысленная романтическим сознанием. И оказавшаяся
сегодня в центре нашей, российской жизни:
столкновение бескорыстия и корысти, неутилитарной
доброты и расчета, душевной привязанности,
любви — и циничного практицизма.
Причем носителем, мягко говоря, «несимпатичных», чуждых чистой детской душе качеств оказывается
как раз притягательный для детей вообще
и их конкретного представителя в мире спектакля —
мальчишки-«простофили» Грибуля — сказочный,
чудесный мир. Тот, что уже в силу своей сказочности
должен быть лучше: добрей, человечней грубого
и злого реально-повседневного мира. Закон расчета,
логика откровенной выгоды, неразборчивость в выборе
средств — вот что преподносит «добрый» и щедрый
к Грибулю господин Шмель. И рождает в душе
этого вполне обычного мальчика — то есть, с точки
зрения и Санд, и Валантен, просто нормального человека
— чувство отвращения, духовного отталкивания,
растущую энергию сопротивления. И отсюда
— что замечательно — неожиданную терпимость
к несовершенствам своего мира, своих близких. Готовность
понимать их и жалеть, с новой силой любить
их и быть с ними.
Но то, что я здесь наговорил, — отнюдь не спектакль
Э. Валантен, а только его «отвлеченный»
нравственно-мировоззренческий смысл, логикосмысловая
схема. Этим, вы понимаете, зрителя, тем
паче маленького, не возьмешь. К счастью, спектакль
Валантен не моральная проповедь. Он соткан или,
точнее сказать, бережно вылеплен из вещества тонкого
и теплого, нежного и порой до слез трогательного.
У него от начала и до конца милый вечерний
колорит, особая, семейно-сердечная атмосфера, создаваемая
уже в первой сцене простотой «домашнего» реквизита, присутствием доброй хозяйки дома
и мамы — самой г-жи Жорж Санд (Лариса Паутова)
с ее очаровывающим фортепьянным музицированием,
начинающим спектакль-сказку. Чудесная
находка, великая по точности догадка авторов — начать
спектакль с покоряющей своим волшебным
шармом «Сонаты-воспоминания» Николая Метнера.
А дальше эту поэтическую струю подхватывают
куклы — наивно-неуклюжие, грубовато обработанные, обобщенноликие, словно ребенком сделанные
и этим поэтически-трогательно противостоящие
натуральности «всамделишной» реальности. А руки
этих кукол — это руки вовсе не прячущихся актеровкукловодов,
правда, скрывающих лицо, но не сочувственное
отношение к главному герою. Особенно хорош
сам г-н Шмель — Герман Варфоломеев, его крупная
выразительная пластика, не лишенное комизма
сочувствующее резонерство. Дети, получается, воспринимают
историю через воплощенную зримую
метафору: кукла/актер, то есть поэзия в самой «генетике» спектакля Валантен, в каждой его клеточке.
А апофеоз — танцы волшебниц-стрекоз, они же спасительная
голубая река, стихия, смывающая морокнаваждение
прагматической прозы и возвращающая
путь домой — в свой мир, к самому себе.
Март 2010 г.
Комментарии (0)