СКРОМНОЕ ОБАЯНИЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

«The Defenders». Jahrhunderthalle Bochum
(Бохум, Германия). Forsythe Company

Неотвратимо входящий в моду в немецких просвещенных
театральных кругах французский режиссер
драмы Лорен Шетуань (Laurent Chetouane) на пресс-конференции,
которую он давал по случаю недавно
состоявшейся в Кельне премьеры «Фауста» (Фауста
он раздел до носков, заставил взять в руки ведро с водой
и выплеснуть его на сцену, а по другую сторону
лужи посадил еще одного Фауста и вложил им обоим
в уста текст попеременно то Гретхен, то Мефистофеля,
так что поди разбери, о чем речь и кто есть кто, а главное,
что же остается от Гете и от его нимба), сказал:
«Я подбираю и снова разбрасываю осколки. Осколки
цивилизации». И продолжил так: «Представьте себе
среднестатистического туриста, проводящего отпуск
где-нибудь на Крите, нырнувшего и нашедшего осколок
античной вазы. На ней какие-то буквы, обрывки
слов… Ну и что, они будут для него что-то значить?
Ведь он даже не знает, как выглядела сама ваза. Или
вообразите китайца, которому через пару веков после
нас попался в руки растрепанный, полуразорванный
томик Гете».

Уильям Форсайт, кажется, пошел еще дальше. С такой
затейливой формой цивилизации, как балет, у него
давние счеты. Последней вехой в истории его с ним отношений
была реформа правописания немецкого языка,
задуманная в Германии в конце девяностых годов
прошлого столетия и окончательно вступившая в силу
в начале нынешнего.

Согласно оной, слово БАЛЕТ нужно писать теперь
не только с двумя Л, как это было раньше (BALLET), но
и с двумя Т — BALLETT. Соответственно, в центре пишущегося
по-немецки слитно слова БАЛЕТНЫЙ ТАНЦОВЩИК
образовалось три (!) Т — BALLETTTANZER.
Это дьявольское орфографическое стаккато привело
к окончательному разрыву Форсайта с балетом, название
его труппы FRANKFURT BALLETT перестало
существовать, а вместе с ним перестала существовать
и сама труппа. В 2004 году Форсайт организовал новую
команду, которую называет FORSYTHE COMPANY.
И никакого балета там уже нет и не будет.

Сцена из спектакля «The Defenders».
Фото D. Mentzos

Форсайт — поэт исчезновения. Он говорит: «Люди
всегда боятся, что что-то исчезнет. Но жизнь без смерти,
свет без тьмы — это было бы ужасно. Тень — это то
самое, что будит воображение. <…> Я это называю поэзией
исчезновения».

Теперь его работы называют инсталляционными
проектами. Нужно долго идти в темноте, чтобы
появилось ощущение приближения к цели, нужно
сесть на пол, чтобы хоть что-то увидеть. А лучше всего
на пол лечь, уподобившись тем самым форсайтовским
танцовщикам, которые в течение всего действия
встать — просто встать во весь рост — не могут, потому
что над их головами, на высоте меньше метра от
пола подвешена громадная бетонная плита. Пол для
зрителей и для танцовщиков один на всех, зрители сидят
там, где плита еще не началась, у самого ее края. Вот
так, полулежа, наклонившись как можно ниже, заглядывая
под плиту, стараясь как можно лучше разглядеть,
что же учиняют под нею танцовщики (чем ниже
наклонишься — тем больше увидишь), начинаешь понимать
лукавую усмешку Форсайта. И этого вполне достаточно,
потому что пытаться понять все остальное
совершенно бесполезно. Что значат эти их периодически
повторяющиеся броски к микрофону, в который
они цокуют, улюлюкуют, вопят; почему и что они друг
другу все время говорят (каждый на своем языке); зачем
эти предметы, которыми они орудуют, — какието
доски, осколки зеркал? Ничего не нужно пытаться
понять, нужно просто смотреть, как они двигаются,
и по возможности не моргать, потому что моргать
жалко. Вот оно, это поскальзывающееся во времени
и в пространстве, длящееся и никак не свершающееся
падение, эта упоительная, сосредоточенная пульсация
между двумя полярными состояниями тела —
саморасчленением (страстным, с темным, направленным
вовнутрь взглядом) и амебообразным поглощением
себя самим собой, это мутное, какое-то очень
мясное, физиологическое самоискание. Обуславливающая
их полулежачее-полуползающее существование
плита создает иную среду обитания, где привычные
физические понятия начинают нуждаться в оговорках:
центр тяжести тела при условии наличия как
тела, так и его тяжести; земное притяжение, только давайте
сначала договоримся, где земля.

Взору смотрящего открывается нечто антитеатральное
по своей природе — танцовщикам как будто
все равно, смотрит на них кто-нибудь или нет, они заняты
чем-то своим, лишь им ведомым и понятным, завораживающим…
Вот кто-то в последний раз метнулся
к микрофону (шнур от микрофона — как продолжение
руки или ноги), запел, засвистел, шепнул и лязгнул.
От лязга они все куда-то раскатились. Все кончилось.
Там, где ни плиты, ни зрителей уже нет, далеко-далеко
от нас включился свет, там они стоят наконец-то во
весь рост, кланяются, улыбаются. Чтобы увидеть их
лица, нам тоже пришлось встать.

В труппе есть русская танцовщица, раньше у Форсайта
русских не было, так что она — первая, Катя Черанёва,
ей 22 года. В Москве она училась в школе современного
танца Николая Огрызкова, потом уехала учиться
в Европу, оказалась во Франкфурте, на танцевальном
отделении Франкфуртской консерватории (Hochschule
fur Musik Frankfurt), работающем в тесном сотрудничестве
с Форсайтом и с его танцовщиками. После окончания
обучения он пригласил ее к себе в команду.

«Когда я попала в школу во Франкфурте, у меня
были другие кумиры, Форсайт меня мало интересовал.
Ведь я знала тогда только такие его вещи, как Steptext,
In the middle и прочие. Я думала, что он работает с танцовщицами
на пуантах». — «То есть это вам не нравится?» — «Это осталось в прошлом. Надо идти дальше,
развиваться. То, что я увидела в Депо Бокенхаем
(Bockenheimer Depot), это была работа Форсайта „You
made me a monster“, она меня поразила, я не ожидала,
что увижу такое». — «Как вы относитесь к классическому
танцу, неужели он тоже остался в прошлом?» —
«Классический танец — это, безусловно, основа, это
очень важно, но еще важнее подход к нему. Я стою на
уроке в позе croisee и думаю, куда это можно развить
дальше. Классический тренинг ориентирован на однуединственную
вертикаль, проходящую через тело, и на
единственную энергетическую точку, служащую толчком
к движению. Но ведь линий может быть масса,
тело может двигаться децентрированно, энергетические
толчки, побуждающие тело к движению, могут
исходить из разных точек».

Афиша спектакля «The Defenders».
Фото D. Mentzos

Катя встала (мы сидим в кафе), вдруг ее куда-то повело
и смыло по частям об угол стола. Это была иллюстрация
к сказанному. Она небольшого роста, коротко
подстриженные светлые волосы, детское еще лицо
и детская еще серьезность в разговоре, иногда краснеет,
и тогда взгляд становится стальным и страстным —
тот самый их взгляд, некая мета, свидетельство принадлежности
к секте.

«Когда видишь, как вы работаете на сцене, кажется,
что все вы находитесь в состоянии экстаза. Так ли
это?» — «Да. Это просто очень высокая степень концентрации
на задании». — «Что за задания, имеют ли
они прямое отношение к работе над текущим проектом?» — «Не обязательно. Он говорит, например: представьте,
что вы в своей комнате в полной темноте, там
какая-то мебель, стены, двери, углы еtc. Вы должны
прописать телом пространство этой комнаты, сначала
в натуральную величину, потом как будто все стало
гигантских размеров, потом — уменьшилось. Потом
надо выбраться из этого пространства, попасть в другое.
Дает на это задание две недели. Ты приходишь через
две недели и чувствуешь, что хорошо справился,
что ему нравится, и тогда он тебе дает такое задание,
что ты стоишь как вкопанный и не знаешь, как сделать
первый шаг». — «То есть вы не достигаете удовлетворения?» — «Удовлетворение — в работе, в том, что надо
все время развиваться. Если у тебя был вчера хороший
perfomance и ты сегодня просто хочешь повторить то,
что сделал вчера, — этого делать нельзя. Мы это знаем.
Новый день приносит новое ощущение пространства,
настроение иное, публика иная. Мы никогда не знаем,
что произойдет, всегда есть импровизация, что-то
рождается и умирает тут же, случившись. Самое главное
— не останавливаться». — «Как возникла идея проекта
The Defenders?» — «Тоже импровизационно. Сначала
была задумана инсталляция в Цюрихе, плита была
подвешена на высоте выше человеческого роста, и вся
нижняя, обращенная к полу ее поверхность была зеркальная.
Входящим в зал зрителям выдавали жилеты
с надписями на спине, и им надо было попытаться, глядя
в висящее над ними зеркало, прочитать эту надпись.
Но что-то там у них с этой затеей не вышло, и кто-то
предложил зеркала убрать, а плиту опустить пониже.
И тогда Билл сказал: „О! Это неплохая идея…“».

Январь 2011 г.