А. Пантыкин. «Мертвые души».
Свердловский театр музыкальной комедии
(Екатеринбург).
Дирижер Борис Нодельман,
режиссер Кирилл Стрежнев,
художник Сергей Александров
Медийный мир, в котором мы сегодня оказались,
постепенно меняет не только нашу жизнь, но и нас
самих, наши желанья, ожиданья, чувства и способы
восприятия. Предпочтение жизни, опосредованной
электроникой и цифрой, т. е. медийно обработанной,
ощущается повсеместно: эскапизм в компьютерный
виртуал, замещение непосредственного впечатления
съемками на камеры, передоверие телевидению
«эффекта реальности».
Театру в связи с этим предъявляются новые вызовы.
То, что было всегда чуть не главным его достоинством,
— буквальная во-площенность, непосредственность,
сегодня нуждается в оправдании,
в доказательстве ценности именно такой репрезентации
жизни.
В. Алексеев (Ноздрев).
Фото В. Пустовалова
Е. Зайцев (Чичиков).
Фото В. Пустовалова
Музыкальному театру может быть в чем-то легче:
живая энергия музыки, танцев, эффектных костюмов
и декораций сама по себе работает. А в чемто
сложнее — поскольку медийные каналы имеют
отчетливую склонность к развлекательным, музыкальным прежде всего жанрам, туда вкладываются
огромные материальные и творческие ресурсы.
Словом, не знаю, насколько это впечатление общее,
но мне кажется, что посредственный спектакль,
как драматический, так и музыкальный, сегодня выглядит
особенно жалким. Театру необходимо постоянно
чувствовать этот вызов: изменившийся мир,
нового зрителя, природу его восприятия искусства
и других культурных текстов. Необходимо каждым
спектаклем доказывать свое уникальное право быть.
Свое собственное место в современном мире. Свою,
как говорил М. Бахтин, «точку единственности».
Такое сосредоточенное состояние ощущается
в Свердловской музкомедии. При этом, заметим,
совсем не всегда эта попытка «держать градус» современности
воплощается в адекватный спектакль.
Две предпоследние эпохальные («масочные») премьеры
— «Силиконовая дура» Кирилла Стрежнева
и «Екатерина Великая» Нины Чусовой — тому свидетельство.
В первой все многообразные таланты —
композитора (Александр Пантыкин), балетмейстера
(Сергей Смирнов), замечательно поющей труппы
и молодых солистов (Евгений Зайцев, Мария Виненкова)
— разбились о примитивность рассказываемой
истории (либретто — Константин Рубинский),
основной смысл которой сводился примерно к такого
рода предупреждению: «Парень, не сиди долго
в инете, а то придет папа и уведет твою девушку!» Во второй, при всей помпезности постановки,
явно читалась попытка наспех, набором комиксов
из российской истории, отозваться на повсеместно
озвученный к тому времени призыв единороссов
к «новому патриотизму». Но сам факт обостренного
вглядывания, вслушивания в современность у руководителей
коллектива очевиден. И это приносило
и приносит, конечно, свои плоды.
Несколько дней назад я пересмотрела спектакль
«Мертвые души», впервые явленный миру еще
в октябре 2009 года. И опять с облегчением ощутила,
какое прекрасное искусство — театр. Здесь радость
игры и глубина высказывания могут пульсировать
в гармонии единого, рождаемого на твоих
глазах действия. Здесь ты сам хозяин своего взгляда
и можешь рассматривать многослойную ткань постановки
не под диктовку камеры. Здесь все зависит
только от твоей личностной способности читать
символы, открывать смыслы и значения.
Сейчас, когда спектакль настоялся, все очевидней
становится, что в нем счастливым образом сошлось
многое. Во-первых, восторженная влюбленность авторов
в Гоголя и в то же время свобода отношений
с его текстами (композитор Александр Пантыкин,
постановщик Кирилл Стрежнев, авторы либретто
Александр Пантыкин и Константин Рубинский), которые,
соединившись, творят фантастический мир,
и гоголевский и новый одновременно. Мир, где Хлестаков
(пластика — Никита Водолазский, вокал —
Александр Копылов) — старый приятель Чичикова
(или, скорее, его альтер эго, сократовский «демон»,
карамазовский «черт»). Коварный Городничий
(Александр Копылов) и его команда (Председатель
палаты — Леонид Чугунников, Прокурор — Сергей
Вяткин, Полицмейстер — Евгений Толстов, Почтмейстер
— Александр Мезюха, Капитан-исправник
Дормидонтов — Вадим Желонкин) — опытные мафиози,
обводящие вокруг пальца симпатягу парня.
А набожная, влюбленная в него дочка Городничего,
Лизонька (Мария Виненкова), изящными (в буквальном
смысле) движениями ручки оставляет всю
мафию в дураках и уносится с милым и двумястами
тысячами к новым сюр-приключениям. Несет их
туда не тройка, а выкатывающаяся в самой глубине
сцены огромная сюрреалистская ладонь: как будто
и дающая, и берущая, и способная захлопнуться,
раздавив сегодняшних победителей в любой момент.
Эстетика спектакля замечательно адекватна этому
сюжетному «гоголю-моголю в
заговоров властной верхушки мгновенно сменяются
дамскими (супруга губернатора — Светлана
Кочанова, дама приятная — Татьяна Мокроусова
и дама приятная во всех отношениях — Татьяна Холопова)
обсуждениями актуальности в этом сезоне
"фестончиков"/"воланчиков«, бурные балы —
вкрадчивыми монологами/диалогами ЧичиковаХлестакова.
Такая клиповая нарезка провоцирует
ощущение дробности, разорванности бытия N-ской
губернии, а вместе с ней — всей России. Ею задается
и сам способ существования героев — скорее типический,
чем психологический. Исключение, может
быть, составляет лишь Чичиков. Евгений Зайцев,
на премьерных показах временами напряженный,
несмелый, видимо еще не окончательно присвоивший
образ, сегодня просто купается в роли. Хитрый,
хищный, жесткий и одновременно трогательно
юный, невероятно обаятельный (улыбка — с ума
сойти!), временами растерянный — его Чичиков
и узнаваем, и неожидан.
Сцена из спектакля.
Фото В. Пустовалова
Спектакль очень подробно сделан. Характеры помещиков
— ряд блестящих работ: Игоря Ладейщикова
в роли Ноздрева, Владимира Фомина — Плюшкина,
Владимира Смолина — Коробочки, Николая
Капленко — Манилова, Михаила Шкинева — Собакевича.
«Мертвые души» здесь (они почти не покидают
сцену) — эксцентрики Сергея Смирнова, пластика
которых, как всегда, совершенно завораживает.
Лихо закрученные, бурлящие фантазией сцены
уездной жизни с хором, балетом, с точно продуманным
светом (художник по свету Ирина Вторникова),
цветовой гаммой остроумных костюмов и декораций
(художник-постановщик Сергей Александров)
— все отчетливо, согласовано, выверено
и работает, как швейцарские часы.
Стоит ли специально говорить, что первоначало
и основная консистенция этого безумного, безумного
(и такого знакомого) мира — музыка (музыкальный
руководитель и дирижер-постановщик Борис
Нодельман, вокальный руководитель Елена Захарова)?
Хохочущая и нежная, сатирическая и щемящая,
издевающаяся и пронзительная, трогательная,
трепетная — она, собственно, и творит вихрь, который
кружит весь этот хаос-космос, не давая опомниться попавшим в его бешеный круговорот. Именно
музыка задает то напряжение, которое составляет,
на мой взгляд, главную ценность происходящего
на сцене. Напряжение между радостью узнавания,
гомерическим смехом «над собой» и сосущей сердце
тоской от бессмысленности пути, по которому
мы летим.
«Редкая лошадь долетит до середины Днепра» —
убойная по силе комического эффекта ария Ноздрева,
исполненная на подвешенной за колосники,
раскачивающейся огромной шахматной доске и обращенная
прямо в зрительный зал, могла бы стать
эпиграфом ко всему спектаклю. Летим вскачь, а под
копытами… — пропасть, болото, бурная река, бескрайний
океан?
Спектакль растет и интересно меняется. В премьерном
варианте было досадно, что, глубокий по
смыслу, он заканчивается вполне гламурным виражом
сюжета, когда, как уже упоминалось, давно обратившая
свой взор только к небесам, близорукая,
серенькая Лизонька оборачивалась талантливой
фальшивомонетчицей и модной, в обтягивающих
джинсах, ярко накрашенной, длинноволосой красоткой.
Этот шок оказывался главным впечатлением
финала. Сейчас эта трансформация становится
забавным приколом, не более. Акценты существенно
смещены. Главное ощущение, которое транслируется
в конце, — тревожное размышление «куда
несемся мы?».
«Куда несемся мы?» — мощно звучит хор, обращаясь
со сцены в зрительный зал. «Куда несемся
мы?» — спрашивает нас старик-возница Селифан
Павла Дралова, который все время на протяжении
действия упоенно учится читать. Тема чтения как
счастья — одна из самых пронзительных в спектакле. Образом этого смешного
и мудрого, буквально
просветленного своим открытием
Селифана театр
как будто окликает нас: эй,
остановимся, откроем книги
и будем заново учиться
их читать! Медленно, внимательно,
по-настоящему.
А что, мне кажется, имеет
смысл. Чем не стратегия
сопротивления медийной
вакханалии?
Март 2010 г.
Комментарии (0)