Этот короткий спектакль — час сценического действия
— актерское и режиссерское высказывание редкой
сконцентрированности и силы. Уже название книги
Елены Шварц, ставшее и названием спектакля, побуждает
читателя и зрителя разглядывать за видимой стороной
жизни ее невидимый ход. Всякий же театральный
человек вспомнит тут еще и Питера Брука, писавшего,
что театр порой делает невидимое видимым.
Борис Павлович и Яна Савицкая занимаются именно
этим, в жесте психофизическом являя метафизический
жест. Сквозным сюжетом спектакля становится объяснение
поэзии как экзистенциального опыта.
Я. Савицкая в спектакле.
Фото А. Телеша
Способ существования актрисы и ее героини (в ней
слились и лирическое альтер эго Шварц, и сама Шварц)
в чем-то сродни поведению Сталкера, который провокативностью
распознавал человеческую подлинность
тех, кого провожал в заветную Зону. Но Сталкер у Тарковского серьезен, а в спектакле Павловича и Савицкой
в состав серьезности входит парадоксальный комизм,
совпадающий и не совпадающий c иронической рефлексией
самой Шварц. Когда меч тибетского ламы в руках
героини, направленный куда-то в пространство над
головами зрителей, ищет в этом пространстве невидимую
область мирового зла, невольно вжимаешь голову
в плечи, осознавая, конечно, это зло в самом себе.
Но когда, схватив со стойки буфета пирожное, героиня
чуть ли не готовится швырнуть его в публику со
словами: «Может быть, и пирожному лучше служить
иногда орудием гнева?» — по залу прокатывается смешок.
Зрителей словно дразнят, пытаясь задеть за живое.
Но внутренне открытый жест актрисы не агрессивен.
Сама по себе решимость играть такой спектакль в буфете
кировского Театра на Спасской, публика которого
по большей части не знает поэзии Е. Шварц и даже
ее имени, — это, безусловно, и жест доверия. Не вступая
в прямые отношения c залом, но вызывая его на
внутренне активное со- или противодействие, режиссер и актриса отваживаются вести зрителя за собой,
в заветные зоны, быть может, неведомых этому зрителю
смыслов. Кафе здесь — и модель предлагаемых обстоятельств,
которые занимают авторов спектакля. Обстоятельств
судьбы большого поэта, чье творчество известно
немногим. Имеет ли поэзия Е. Шварц какое-то
отношение к сидящим в буфете, имеет ли смысл вообще
творчество, будь то поэзия или театр, в пустотности
современного бытия, в бедности дней — вот вопросы
спектакля. И хотя публика володинского фестиваля
в фойе-буфете петербургского БТК наполовину состояла
из тех самых немногих, это разве что сменило фокус,
но не отменило остроты вопросов. К тому же, остроты
звучания добавил спектаклю еще и другой петербургский
контекст.
Елена Шварц нередко посвящала чтение своих стихов
святому, в день памяти которого проходило ее выступление
перед публикой. Спектакль игрался 6 февраля,
в день памяти Ксении блаженной, так совпало.
И c самого начала, когда актриса открыла книжку стихов
и от лица героини обратилась к публике со словами:
«Сегодняшнее чтение я посвящаю святой блаженной
Ксении Петербургской», — большинство присутствующих
вспомнили, конечно, спектакль В. Фокина «Ксения.
История любви» в Александринском театре, и никем
не предусмотренная эта аналогия вдруг оказалась
содержательной. Валерий Фокин и Янина Лакоба в его
спектакле попытались представить житие святой как
историю земного человека, но получилась театральная
мифологема — то ли жизнь, то ли житие. В спектакле
Павловича и Савицкой посвящение святой, как
это и было у Е. Шварц, именно — посвящение. Планка
тем не менее задается высокая, и спектакль эту планку
держит. Яна Савицкая — актриса широкого диапазона
(в Театре на Спасской она играет роли от Афродиты
до Носферату) и сильного драматического потенциала,
высокого голоса. Ее героиня порой тоже, кажется, ведет
себя как юродивая. Повязав на голову платок, убегает
от нас куда-то вниз по лестнице, ныряет там в невидимую воду, вернувшись, мечется, хнычет, как капризный
ребенок, — но этим хныканьем актриса вновь
провоцирует оживление в зале, снимая всякое придыханье,
не возводя земное юродство в степень святости.
И только когда в опыте этого не святого мученичества
возникают стихи — они становятся его объяснением
и оправданием.
В. Аминова, Я. Савицкая в спектакле.
Фото А. Телеша
Монолог о людях, которым на этом свете неуютно
и неудобно, которые предпочли бы не родиться, не
быть, — возникает в ключевой сцене спектакля. Сидя
в воображаемом трамвае, нога на ногу, подоткнув под
спину платок, словно и к спинке стула ей прислониться
больно, героиня из последних сил пытается удержать
равновесие — нервно дрожит носок туфли, каблук
другой чуть не пляшет, вихляясь на полу из стороны
в сторону. И тогда, выскочив из невидимого трамвая —
взмах платка на голову, — она читает пронзительные
строчки из поэмы Шварц «Мартовские мертвецы»: «Не
бойся синей качки этой вечной, / Не говори — не тронь
меня, не тронь, — / Когда тебя Господь, как старый жемчуг,
/ Из левой катит в правую ладонь». Мучительное
внутреннее неравновесие, качку души и духа, актриса
повторяет движением, жестом. Но прозвучавшая поэтическая
строфа выталкивает нас из этой качки куда-то
тональностью выше. В финале же спектакля это узнаваемое
движение: влево-вправо — изменит свою суть
и смысл, претворится в другой жест. На воображаемой
ладье героиня плывет по невидимой глади вод, отталкиваясь
от нее бывшей тростью Воланда — эта трость
возникла в одном из эпизодов спектакля, когда канул
куда-то на дно меч ламы, но теперь и трость утратила
свое назначение, она здесь всего лишь весло, и движения
этого весла свободны и спокойны. И звучат, удаляясь,
строчки стихов, которые зритель мог прочесть уже
в программке спектакля: «Так порадуйся скудости их, /
Этих сумерек не кляни, / Если нас посещает Христос —
/ То в такие вот бедные дни».
Присутствие, действие поэзии в мире само по себе
более значимо, чем ее резонанс среди аудитории. По
этому поводу Ольга Седакова (посвятившая Елене
Шварц и стихи, и исследовательский очерк) в недавнем
своем интервью цитировала В. Бибихина: «Поэзия
пишет в генах». И все же. Поэт не аскет. Стремление
быть услышанным, жажда отклика входит в состав
поэтического, как, впрочем, и любого другого художественного
творчества. Сумев выразить языком театра
внутренне преобразующий жест поэзии Шварц, спектакль
Павловича и Савицкой включился в посмертную
судьбу большого поэта. Встреча поэта c читателем, как
и театра со зрителем, всегда возможна, в этом авторы
спектакля способны убедить скептиков. Место такой
встречи — территория подлинности бытия. Кто-то после
спектакля Павловича и Савицкой, не сомневаюсь,
впервые откроет книжку стихов Елены Шварц. Этот
кто-то, думаю, окажется и постоянным зрителем кировского
Театра на Спасской.
Май 2011 г.
Комментарии (0)