НАРОД, ПРЕДАВШИЙ БОГА

А. Пушкин. «Борис Годунов».
«Коляда-Театр» (Екатеринбург).
Режиссер и художник Николай Коляда

Срамных окошек в прямом смысле в спектакле
нет. Но как еще назвать ту степень беззакония, беззастенчивого
воровства, нелепых смертей, невиданного
в обозримой истории цинизма, что творятся сегодня
«в окошке» нашей социальной реальности? Благодаря
интернету тайное становится явным мгновенно, от
знания происходящего уже не закрыться. О чем в такой
ситуации можно ставить «Годунова» Пушкина, как
не о том, что народ (все мы!) — стыд и срам! — все равно
безмолвствует?!

Известный социолог Лев Гудков, директор Левада-центра,
свидетельствует в «Новой Газете» (см. № 130 от
19.11.2010), что 85 % (!) населения России живет в состоянии,
которое психологи назвали «комплексом заключенного», это состояние ужаса и равнодушия, апатии,
бессилия и ненависти.

Сцена из спектакля.
Фото из архива театра

Николай Коляда (постановщик, автор сценографии
и музыкального оформления) в мартовской премьере
представляет свою версию причины народной немоты.

На широкой деревянной
колоде («плахе») лежит
крупная, как на витрине супермаркета,
сырая курица.
Пимен Сергея Богородского
в длинном сером рубище
выходит из-за кулисы
c огромным топором и под
свое «еще одно последнее
сказанье…» c размаху рубит
ее на мелкие куски. Это
не первая сцена в спектакле.
В первой — Шуйский
Антона Макушина и Воротынский
Сергея Федорова,
ведя беседу о кознях
власти, руками раздирают
на этой же колоде и пожирают курицу-гриль (запах,
мгновенно завоевывающий зал, не обманет!). И, судя
по тому, что затем князья и царствующие особы творят
на сцене c ее растерзанными кусками, становится
ясно: курица здесь — Россия.

Главный герой спектакля — не Годунов Олега Ягодина,
тихий, почти вялый, не совсем внятный и понятный,
в том числе самому себе, человек. И не Отрепьев
— напротив, сгусток энергии и отчетливой воли —
нового артиста театра Ильи Белова. Главный герой/
негерой — русский народ. С вилами и дудками, одетый
в разные, невероятные, как всегда у Коляды, наряды.
Но первое, что фиксирует взгляд в этом обобщенном
образе, — сетки, обычные хозяйственные авоськи,
в которых мы десятилетиями носили «Отдельную»
колбасу и серый хлеб. Сетки эти наброшены на головы
толпы, простолюдинов и князей, всех русских. И лица
становятся как булки, лиц нет, не видно, они — в клетках,
в тюрьмах, за решетками, в «заключении». Другой
знак народа — сотни ярко-красных матрешек, занимающих
всю огромную карту России, расстеленную на
полотне сцены. Годуновым и Ко эти матрешки то и дело
разбираются-собираются, в них засовываются куски
куриц, из глубин достаются самые маленькие матрешки,
которые, вопреки очевидности, здесь не девочки,
а мальчики кровавые.

Кто бы сомневался, что Коляда в «Годунове» накрутит?!
На сцене все почти беспрестанно движется, хороводит,
орет и дудит (благо труппа растет, в том числе
и за счет актеров-учеников). Символика зашкаливает.
Много (как всегда c перебором) буффонады, гротеска,
издевательства над стереотипами, над трепетом перед
великим текстом (в сцене у фонтана Гришка c величественной
Мнишек Ирины Ермоловой лежат и ползают,
кажется, не меньше, чем ходят и стоят). При этом
все работает на тему. Длинные, по локти, кровавокрасные
перчатки Годунова — прямолинейный символ,
отсылающий к кровавым мальчикам, девочкам,
взрослым и старикам, безвинно погибшим в армии,
в летних пожарах, в Беслане и Норд-осте, в зимних, нечищенных от снега и сосулек городах… Поведение толпы
на сцене заставляет вспомнить родной народ, который
и ненавидит власть, и умиляется на многочисленные
хобби национальных лидеров, и, равнодушно
внимая «добру» и «злу», вешает их портреты на стенки.
Впрочем, это уже не спектакль — ассоциации по
поводу. И дело, как убеждает театр в финале, даже не
в путиных как таковых. Дело вообще в нашей русской
загипнотизированности престолом. В финале символ
власти — большой, блестящий и бликующий в зрительный
зал дискотечный шар — вертит уже не Годунов
— он мертв. Не Отрепьев — и он здесь мертв. И наследники
Годунова (Федор — Евгений Чистяков, Ксения
— Ирина Плесняева) мертвы. Бравый Басманов
Сергея Ровина в царском прикиде примеряет на себя
эту возможность. Шар завораживающе сверкает, и народ,
загипнотизированно-безмолвствующий, тянется
к этому державному сиянью вне зависимости от того,
в чьих оно руках.

Сцена из спектакля.
Фото из архива театра

Правда, есть ощущение, что во всем некоротком
втором действии только эта финальная сцена и нужна
по-настоящему режиссеру спектакля. Все сказано уже
в первом. Большие тканые коврики c иконами, которые
c помпой носят зашоренные народные массы весь
первый акт, в конце его — вносятся перевернутыми:
Спаситель, Божья Матерь летят головой вниз. Люди
очарованы погремушкой власти земной. Но, как не раз
показано в Библии, народ, сотворивший идола по сю
сторону бытия и тем предавший Бога, превращается
в стадо. Поэтому так жалок Патриарх Олега Билика,
так омерзительны отцы Мисаил и Варлаам Александра
Кучика и Максима Тарасова. Поэтому так безлик народ,
ставший матрешечной массой, толпой c булками в сетках
вместо лиц. И высокородные князья — Шуйский,
Воротынский, дядя и племянник Пушкины Александра
Сысоева и Константина Итунина, Курбский Александра
Кучика — неразличимы в безликой толпе.

При этом чуть не все время действия, особенно во
второй части, ловлю себя на непривычном в этом театре
состоянии: ум работает, дешифрует, сердце —
молчит. Спектакль красивый. Метафоры шикарные.
Мысль понимаю. Чувством не включаюсь. Дело, думаю,
в том, что порог чувствительности изменился.
Точно найденное живое движение, живое действие
при постоянном повторении рано или поздно
обращается в жест. То есть в нечто демонстрационное,
самодостаточное, успокоенное. Ту же самую толпу
зритель «Коляда-Театра» так много раз видел —
по-разному размалеванную, по-разному разряженную,
по-разному орущую, марширующую, пляшущую
и что только на сцене не творящую (одно коллективное
изнасилование Моны Лизы в «Гамлете» чего стоит).
И символика, бьющая по мозгам, его здесь уже столько
раз потрясала: и в Шекспире, и в Гоголе, и в самом
Коляде!

Все. Короткое замыкание. В этой эстетике — уже
не горит.

Март 2011 г.