…Речь Борисова, полная неспешного кружения,
подводных течений, нелогичных на первый взгляд
ответвлений, которые превращали бесконечность
в ощутимую реальность, — остановилась…
Превратилась в любимый знак — многоточие,
который Изяслав Борисов парадоксально именовал
«тремя точками». Этих «трех точек» в его книге
«…Фрагменты…» — сотни. Впрочем, как и тире
(«черточка») — обожаемые «препинания», заряженные
противоположной энергией. Подчеркнутая недосказанность,
обрывочность, фрагментарность.
Неистовое музыкальное «форте» и пронзительное
молчание…
«Главный режиссер Обского моря», настоящий
философ театра, посвятивший последние годы новосибирским
театральным студентам, легко уходил
в многочасовые монологи, которые и были главной
формой его существования. Не потому что Борисов
— колоритный эгоцентрик, а потому что за этим
нескончаемым «говорением» виделись и своеобычная
«репетиция мысли», и стремление к рефлексии,
и бегство от возраста и одиночества, и попытка стойкого
сопротивления невеселому театральному контексту.
Кто-то недовольно бурчал: «Не дает студентам
репетировать — заговаривает». Студенты, которые
впервые встречались с Борисовым на репетиции, искренне
не понимали: «Что он говорит?!» А потом както
само собой выходило, что «за разговорами» спектакли
Борисова неизменно получались интереснее
других и представляли новосибирскую театральную
школу на российских смотрах студенческих работ,
включая последний БТР… А те самые студентыпервокурсники
начинали «фанатеть» и посвящали
режиссеру толстые тетради, коллекционируя его
знаменитые прибаутки: «целоваться в ноздрю», «тянуть
макаронину», «прикидываться шлангом», «полежать
на нем глазами», «не убирай свой крупный
план», «помесь негра с мотоциклом», «наложи свое
проявление», «все будет ля-ля»…
И. Б.: «…В школе театральной надо учитывать,
что студенты влюбляются… Ликуют в этом случае
безгранично, мучаются при неразделенной любви!..
А я мучаюсь вопросом моего объективного возрастного
разрыва с ними. Иногда я смотрю на ребят
и чувствую — все, динозавр… Они живут по законам
своего времени… Они имеют право думать, что бессмертны…
А у режиссера нет возраста. Дерзость —
на всю жизнь…».
…И его любимая «эстетическая» формула — «обожженный
психологизм, опрокинутый на абсурд»,
выраженный средствами игрового театра. Борисов
превращал итальянские маски в трагические образы,
которые тут же иронично профанировал. Привечал
актеров — «душевных умниц, в которых уживается
Иван-дурак с мыслителем… Пьеро смеется,
зритель плачет. Арлекин плачет — зритель смеется.
Необязательно в голос, кстати…». К этому — всегда
стремился. А еще безумно любил монтировать, придумывать
сложносочиненные спектакли, замешивая
в них классические и современные тексты, разные
театральные традиции: «…Вокруг Жана-Батиста
Мольера», «…И зависть…», «Я написал бы восемь
строк о свойствах страсти», «Наш Чехов». Ставил со
студентами «Колдовское озеро» по мотивам «Чайки»,
«Гупёшку» и «Фантомные боли» Сигарева, «Антигону» Ануя, «Голубую розу» Уильямса, «Прежде, чем
пропоет петух» Буковчана, «Наташину мечту» Пулинович…
По точному замечанию Александры Лавровой,
Борисов в НГТИ был настоящим «антикризисным
режиссером-педагогом», которому всегда поручали
самые сложные выпускные курсы. А он — до конца
(до «трех точек») мечтал о собственных студентах,
набрать и выпустить которых довелось лишь однажды
— еще в училище… А быть лидером репертуарного
театра уже давно не стремился. На режиссерских
«должностях» Борисов работал в новосибирском
«Старом доме», «Красном факеле», «Глобусе»,
в Омской драме, Иркутском театре им. Охлопкова
и многих других театрах. А потом окончательно осознал,
что «не очень» лидер театра: «Могу только, безусловно,
быть лидером спектакля. Не мыслю жизни
без репетиции… А условия реального провинциального
театра (в столичных я не работал) далеки от моего
понятия нормы… Вся эта „ярмарка тщеславия“,
раскаленный эгоцентризм… Слишком много неправедной
игры на расстроенных инструментах неудовлетворенных
самолюбий…».
К тому же репертуарный театр диктовал жесткие
сроки, а Борисов всегда стремился к лабораторному
«кружению». Все понимали: И. Б. не спешил делать
«постанОУку». «Репетиция сегодняшняя — исправление
ошибки вчерашней…» — говаривал режиссер
и постоянно все менял. Каждый, без преувеличения
— каждый спектакль становился премьерой,
разительно непохожей на предыдущий опыт. Те же
«…Фрагменты…» были переписаны нами десятки
раз. А идея книги как «прогулки по сознанию» Борисова
возникла сразу: придумалась композиция,
отражающая особенности его мышления и речи.
Так, в пространство воспоминаний-размышлений
о художнике Фатееве, режиссере Эфросе врывались
думы-сомнения о карьере, художественном лидерстве,
свободной театральности… В исправлениях,
собственноручно сделанных Борисовым в напечатанном
тираже, — весь Изя (так звали его все вокруг).
Даже книга для него — не застывшая форма,
а живой объект, с которым можно «репетировать»,
в тысяче экземпляров зачеркивать, уточнять, менять
одно определение другим, просить прощения…
В блоге «ПТЖ», посвященном памяти Борисова,
много сказано о его энергии: в свое последнее лето
режиссер представил фильм о знаменитом иркутском
актере Виталии Венгере («Виля»), объездил половину
России, а осенью, зная о своей болезни всё, —
отправился в Омск на Международный театральный
фестиваль «Академия», взбодренный фразой
Немировича-Данченко: «Фраки и вечерние туалеты
— при любых обстоятельствах!». Увидел «Дядю
Ваню» Туминаса… И, будучи уже в больнице, под капельницами
репетировал вторую часть «Наташиной
мечты» с ныне выпускницей НГТИ Алиной Кикелей.
За роль Наташи студентка IV курса Кикеля получила
премию имени Царева «За успешное постижение
профессии актера» и премию на петербургском
«Рождественском параде» — последняя «хахаряшка»,
которой гордился мастер.
И. Б.: «…Театральных педагогов называют мастерами.
Мастер — высокое звание. Мастером полноправно
Мейерхольда величали… Maestro… Чтобы
иронии в этом слове не слышалось… Чтобы старый
еврейский дурацкий анекдот не вспоминался… Муж
и жена расходиться собрались. Спорят: с кем ребенок
останется. Пошли к ребе, мол, как быть? Ребе сказал:
„Идите, поживите, родите еще одного, и тогда
у каждого останется по ребенку“. „Действительно,
идея! — сказал муж. — А мы не додумались“. Уже
у выхода обернулся и спросил: „А если двойня родится?“ Ребе воскликнул: „Ладно, иди, иди уже, мастер, — двойня у него родится…“».
Борисов с удовольствием театрализовывал жизнь.
И нередко извлекал из этой театрализации прагматическую
пользу. Например, памятуя о знаменитых
украинских привозах своего детства, без труда
сбивал цену на рынке: обнимал «возрастных» продавщиц,
напоминал им о якобы счастливом романе
сорокалетней давности («Ты чё, меня забыла???»),
а затем, аккуратно узнавая имя, посвящал ошарашенным
женщинам стихи, которые, кажется, «что-то
начинали вспоминать»: «О, Люся!.. Как прекрасна
ты!.. — начинал Борисов с задумчивой интонацией,
словно готовился к импровизации. И продолжал: —
…Обворожительна… Мне никуда не деться… Стою
перед тобой… И сочиняю стих… Во имя красоты
твоей и сердца!» Цена на отборные яблоки падала
в два раза…
…С его уходом из новосибирской театральной
школы исчез связанный с Борисовым и только с Борисовым дух режиссерского азарта, высокой степени педагогического профессионализма, философии,
импровизации, воображения, подлинного понимания театральности.
Изя, Изяслав Борисович принадлежал к тому
поколению театральных фанатиков, романтиков,
азартных сумасшедших, для которых театр — ну
почти все! Которые готовы хоть ползком, хоть парализованные,
хоть в предынфаркте, но — о театре.
Театр до конца дней интересовал его больше жизни.
Из последних звонков его, смертельно больного:
— Деточка, там у вас на Рождественском параде
будет моя студентка с «Наташиной мечтой». Знаешь,
раз в жизни ведь случаются редкие исключения из
бездарных студентов? Глянь, а? Там не все получилось,
но у меня в больнице здесь хорошие люди, я их
уговорил — и мы репетнули кое-что…
— Детка, я лежу читаю твою книгу. Ты молодец.
И, знаешь, там на такой-то странице в вашем разговоре
проскользнула такая важная вещь!..
И дальше — об этой вещи. И обязательный в конце привет «Юре, Лиде и Маше» — друзьям молодости и их дочери, Смирновым-Несвицким. Ни одного раза не забыл передать этот привет.
Казалось, больше театра он любил только свою
жену, актрису Татьяну Дорохову. И когда несколько лет назад ее не стало, все думали — не выживет.
И. Борисов на репетиции с Ю. Кузнецовым и В. Прокоп в Омской драме.
Фото из архива редакции
Но выжил.
Когда полтора года назад я приехала в Новосибирский
театральный институт выступать с «лекциями», сразу поняла, что «лекции» мы будем с Изей
изображать в форме диалога. «Изяслав Борисович,
ну что я буду монологизировать, сядьте в первый ряд
и перебивайте, хорошо?» Конечно, он сел — азартный,
удивительно молодой по энергии. Не перебивал,
но все же на какие-то рассказы я его спровоцировала
и сама узнала, например, что единственный
спектакль, который он бросил, единственный актер,
от которого сбежал, — «Человек на все времена»
и Сергей Дрейден. Борисов сбежал тогда из Омской
драмы, потому что после нескольких репетиций понял:
с Дрейденом надо делать что-то необычайное,
а необычайное он делать не мог и здраво понимал
это («Деточка, я же не идиот!»)… Сел в поезд и исчез
из Омска, чтобы не разрушать тот мир, который уже
на первых репетициях создал Дрейден.
Конечно, Дон Кихот.
Каждую ночь тогда, в Новосибирске, он звонил
мне в гостиницу — и почти до утра мы разговаривали
обо всем театральном на свете и не могли остановиться,
его азарту не хватало «лекционного» дня.
Каждый час Изя извинялся, что не дает мне спать,
и мы снова сцеплялись языками (вся Россия была —
наш сад). С ним было безумно интересно, а ему так
не хватало собеседников! Молодых, старых — каких
угодно! Надо ж говорить о театре!!! Он не был
ревнив к чужому успеху, наоборот, радовался хорошим
спектаклям, после последнего «Транзита» позвонил:
«Можно я напишу вам заметки старого режиссера
о молодых? У меня появилось полторы незрелых
мысли…». Не написал, заболел. А тогда был
полон планов, снял фильм о В. Венгере — успел!
В 1968 году он окончил Щукинское театральное
училище, в
(руководитель А. Гончаров). Работал в должности
главного режиссера в Новосибирском областном
драматическом театре «Старый дом» (1980—
1991), Иркутском академическом театре драмы им.
Охлопкова, Красноярском государственном драматическом
театре им. Пушкина, ставил спектакли
в Омском академическом театре драмы, Казанском
Большом драматическом театре им. Качалова, в Новосибирском
академическом театре «Глобус», Новосибирском
академическом театре «Красный факел».
В 2009 году Изяслав Борисов стал кавалером Почетного
Золотого знака «Достояние Сибири».
«Я главный режиссер Обского моря», — шутил
о себе Изяслав Борисович, едва ли не главный наш
читатель. Живя в провинции, хотел быть в курсе всего,
читал от корки до корки, его собственная книга —
во многом результат размышлений о прочитанном
(«Недавно прочел „Открытую педагогику“ В. Фильштинского…», 2008). На корешке его книги мелко:
«Новосибирский театральный журнал». Я заметила
это только сейчас, как будто «оттуда» Изяслав Борисович
передал привет «ПТЖ»…
Светлая память.
Спасибо за интересную статью…