«Счастье» (пьеса Андрея Могучего и Константина Филиппова
по мотивам
произведений Мориса Метерлинка). Александринский театр.
Режиссер-постановщик Андрей Могучий, художник Александр Шишкин
Когда мы приходим на «Счастье» во второй раз,
зал полон детей — детдомовцев, которых привели
по социальной программе. Рядом с нами — трое
подростков. В перерывах они бегают курить за угол
Александринки. Мы с тревогой думаем, как эти
мальчики переживут торг Митиль с Царицей Ночи
в третьем акте — сцену всеобщего катарсиса.
Вот в первом акте корифеи Александринского
театра — души вещей — на ощупь пробираются
по залу, а Митиль демонстрирует лунную походку
Майкла Джексона — парни ухмыляются: спектакль,
в котором по залу шарятся какие-то слепые старцы,
а на сцене разговаривают оперными голосами, кажется
им забавным.
Но к моменту, когда маму увозят на скорой, а Митиль
кричит: «Ты меня забудешь! Забудешь, мама!» —
наши мальчики сидят ни живы ни мертвы. Глаза их
блестят, лица неподвижны, они изо всех сил стараются
не смаргивать. Они не отводят от сцены взгляд.
Плачут все трое. И всем троим стыдно плакать.
Оглядываюсь на второй ряд — там дети помладше.
Они кусают ногти и шмыгают носами.
У нас (вполне взрослых людей) от всего увиденного
в зале тоже появляются слезы.
Когда мы были на премьере с шестилетней дочерью
— у нее слез не было и в помине. Ей простодушно
все нравилось: золоченый имперский зал, лепнина,
зеркала, но более всего — красавица Фрося,
злодейская кошка-эквилибристка. Маленькие девочки,
как известно, питают слабость к золоту, кошкам
и полетам во сне и наяву. И верят, что все будет
хорошо.
Сцена из спектакля.
Фото В. Васильева
Взрослым и подросткам на «Счастье» сложнее.
Они там думают. Припоминают. Смеются и плачут.
Как и должно быть в настоящем театре.
Некоторые критики уже пожурили Могучего за
роскошное вольнодумство нового спектакля. Мол,
на сцене Александринки не Метерлинк, а бедлам. Родители, в антракте уводящие своих отпрысков куда
подальше от такого «Счастья», тоже находятся.
Но довольно странно ожидать от Могучего ученического
следования чужому слову. В соавторстве
с Константином Филипповым, сохранив основные
токи метерлинковской пьесы, режиссер написал феерию,
соответствующую духу времени и обращенную
к видавшему виды юному поколению компьютерных
технологий (в афише обозначен возраст: от
9 до 12 лет), в лексиконе которых если не самое главное,
то уж точно самое употребительное слово —
«хочу».
От «Синей птицы» здесь остался жанр (путешествие)
и главные герои — брат и сестра. Все остальное
(сюжет, перипетии, ситуации, второстепенные
персонажи) лишь в чем-то перекликается с текстом
Метерлинка.
Перед нами больше не семья бедняков-дровосеков
(скорбный, не единожды повторяемый в пьесе мотив
униженных и оскорбленных отсутствует — не
ко времени). Социальный статус Тилей неопределим.
Они — кто угодно.
Любая семья. Нарисованные
человечки. Так
и выглядят: накладные
носы и уши, объемные
одежки из лаковой ткани,
из-за чего герои одновременно
похожи и на
карамельные фигурки
из кондитерской лавки,
и на игрушки из детского
конструктора вроде
LEGO, и на мультипликационную
семейку.
Сцена из спектакля.
Фото В. Васильева
Говорят, Могучий
с Шишкиным мастерили
Тилей с оглядкой на
Симпсонов, однажды
на экране даже мелькает
Барт Симпсон, но другого
сходства с американским
мультсериалом,
кроме того, что в доме
кавардак, нет.
Завязка «Счастья» —
предновогодний вечер:
мама (Елена Зимина) на сносях, папа (Сергей Паршин)
при маме, дедушка (Николай Мартон) — в ожидании
футбола, Митиль (Янина Лакоба) и Тильтиль
(Павел Юринов) — в ожидании подарков. Но в дом
залетает птица. Ее пытаются поймать — не выходит.
У мамы начинаются схватки. Скорая увозит маму
и папу в больницу. Дети стенают (в отсутствие родителей
празднику капут). За детьми вызывается
присмотреть «фрекен Свет, соседка сверху»: в лучах
прожекторов прицепленная к тросам актриса Виктория
Воробьева приземляется на сцену в спортивном
костюме и на лыжах, словно чемпионка, спустившаяся к нам, простым смертным,
с олимпийских вершин (как вскоре
выяснится, сравнение это недалеко
от истины). Фрекен укладывает детей
с помощью заклинания.
На поверку «Счастье» ничуть не
менее многослойно, чем патетическая история Метерлинка.
В пьесе за птицей путешествовали смелый мальчик
в волшебной шляпе, украшенной алмазом, открывающим
на все глаза, и его сестра, плакса и тихоня.
Дети проходили через круги ада (искушения,
страхи) ради того, чтобы принести заболевшей соседской
девочке Синюю птицу. Буквального чуда
Синей птицы у символиста Метерлинка, разумеется,
не было. Была игра воображения, был сон, опосредованный
реальностью, и, после, опосредованная
уже сном, реальность, в которой Тильтиль, так и не
поймавший волшебную птицу, возвращался домой
и отдавал свою собственную птицу из клетки (горлицу)
соседской девочке.
Однако все перемены, которые устраивает пьесе
режиссер, — своевременные и современные. В мире
фастфуда, шопинга, шейпинга и корпоратива попрекать
человека грехами чревоугодия и властолюбия
(именно это в числе прочих «наслаждений» преподносят
как зло детям из пьесы) довольно смехотворно.
Прохаживающаяся по сцене одушевленная Сахарная
голова (когда даже в деревнях никакие сахарные
головы больше не украшают интерьеры) — тоже
картина странноватая. Многодетная семья, где все
братья и сестры умерли от бедности и болезней, —
снова не вариант (у нас не страна третьего мира).
Значит, будет так: уже есть два ребенка и третий на
подходе. Этот третий для старших детей — лишний.
(«Че мама-то рожает, если есть мы с Тильтилем? Почему
взрослые всегда сами все решают? Они должны
спрашивать у нас!») Дети против конкурента, и для
взрослых это проблема.
В «Счастье», несмотря на долю хаоса и сумасшествия,
заложен мощный психотерапевтический заряд.
Весь этот спектакль как сеанс игровой психотерапии,
проведенный посредством театра и затеянный
взрослыми людьми (фрекен Свет — мощный
медиум, гипнотизер), которые переживают: как Митиль
и Тильтиль справятся с появлением в доме нового
существа, младшего брата. Проверка на эгоизм,
испытание любовью (то, что ценно во все времена) —
лейтмотивы спектакля.
У Метерлинка «Синяя птица» — метафора, иносказание,
символ. У Могучего — прямолинейность,
раскрытие метафоры. Волшебство здесь, даже волшебство
театра (персонажей упаковывают в костюмы
на глазах зрителей, еще до начала спектакля), снимается,
а значение «символа» (Синяя птица = душа,
мотив, обыгранный везде — от этнических сказок
до современных мультфильмов, вроде «Девочки-лисички») проговаривается, объясняется не единожды.
Историю поиска Синей птицы Могучий делает
событием исключительной важности: птица нужна
уже не соседской девочке — родной маме (потому что
свою мама отдала будущему ребенку).
Кто больше всего возмущался, что родится брат-конкурент?
Митиль. И режиссер, отодвинув Тильтиля на второй план, отдает ей право голоса. А может,
Митиль, дитя века тотальной эмансипации, самолично
захватила это право? Янина Лакоба в этой
роли — острая, бойкая, настоящая клоунесса. Ее Митиль
— ракета, оторва, каверза, чума. Взвинченная,
ершистая, как и ее прическа-воробушек. Такой палец
в рот не клади. Дерзит, дуется, бунтует. Если разговаривает,
то капризно, почти хамски, растягивая
гласные, как провинциальная гопница-продавщица.
При этом — чертовски обаятельна. Помимо лунной
походки Майкла Джексона в ее арсенале — милейшая
пружинистая походочка (детка освоила взрослое,
модельное покачивание бедрами), а когда надо —
так и походняк (в духе: моряк вразвалочку сошел на
берег). Если требует ситуация — предприимчивое
создание включает ябеду, в другой раз она — елей
и патока, а когда все совсем серьезно — найдутся
и храбрость, и сила воли.
Чтобы справиться с эгоизмом, выйти на иной уровень
восприятия, повзрослеть, Митиль нужно пережить
новый опыт. Режиссер (а в спектакле — взрослые),
выдавая этой невозможной эгоистке амплуа
героини и наделяя ее способностью на высокий поступок
(спасение мамы), реабилитируют ее перед самой
собой.
Сцена из спектакля.
Фото В. Васильева
Митиль и Тильтиль, пережив нелегкое путешествие,
как будто бы сами становятся родителями будущего
брата (даже знакомятся с ним на «фабрике по
подготовке детей к рождению»).
Ведь сущность жанра путешествия, его истинная
цель (пусть у этой цели есть совершенно конкретное
определение, вроде молодильных яблок, Елены
Прекрасной или Синей птицы) всегда одинаковы:
обретение себя (и важно, что внутреннее путешествие души происходит
во сне — в самом точном,
заведомо нереальном
пространстве, на
территории подсознания,
где возможны любые
превращения).
Во Сне № 1 дети становятся
великанами (актеры
встают внуть гигантских
кукол), видят плачущего,
уменьшенного
в размерах папу («Папа,
что с тобой? Почему ты
такой маленький?») и понимают,
что папе — плохо.
Папа срубил весь лес,
надеясь найти для мамы
Синюю птицу, но все без
толку. Во Сне № 2 дети
попадают в квартиру бабушки
и дедушки, где
знакомятся с представительницами
генеалогического древа семейства Тилей
— пра-пра-прабабушками. Все почтенные
дамы одеты в платья в горошек
и частично, за давностью лет, одеревенели.
Одна бабушка — балерина,
другая — пианистка, а третья, Марья
Ивановна, самая древняя и деревянная
(вместо платья актриса упакована
в деревянный костюм в горошек),
помнит только одну фразу, правда самую
важную: «Любовь — это счастье».
И Митиль вдруг понимает — о чем
это. Прокричав «Мама, я знаю, что делать!», Митиль мчится в ритуальной
урне (видеопроекция) в космос, к Царице
Ночи.
Последующий покаянный монолог
Митиль — акт терапии. Капитуляция
эго, проговаривание своих страхов
и сомнений. Торг девочки с Царицей
Ночи — кульминация «Счастья». Митиль
не без бравады и гордости выкладывает
перед Царицей свой неприкосновенный
запас школьника младших
классов: фломики, наклейки, помаду
мамину старую, велик «очень интересный», плейер. Но Царица Ночи, как
опытный психолог, давит на болевую
точку, выторговывая по-настоящему
ценное (душа в обмен на душу):
— А птица?
— Что птица?
— Твоя птица у тебя есть?
— Ну, есть.
— Хорошо, я возьму птицу.
— А мамину вернете?
— Да. И у мамы с братиком все будет
хорошо.
— А я?
— А тебя не будет.
— Че, совсем?
— Совсем.
— А туфли красные возьмете?
— Нет. Ты умрешь.
И только когда ребенок, всхлипывая, машет на
собственную жизнь рукой, Царица Ночи трубит Митиль
победу: забирай птицу!
Есть еще момент: путешествие на край ночи совершают
не только дети, но и дедушка Федя, история
которого вскрывает еще одну значимую сторону
спектакля.
Герой Николая Мартона всегда в оппозиции. Отстранившись
от дел семейных, он демонстративно
смотрит в ящик, беззлобно ворча: «Птица, залетевшая
в дом, — плохая примета! Надо ее поймать и шею свернуть!» Он, единственный в семье,
одет в «человеческие» вещи: тельняшку и бескозырку
с надписью «Смелый». В минуты грусти поет «Белые
мачты на рейде». Импульсивен, готов сорваться
на стадион, чтобы показать любимой команде, как
надо забивать («Эй, мазилы, играть не умеют»). Его
любимица — Митиль, которая именно от него унаследовала
удалой нрав и горячее сердце. С ней дед
шутит («Держи краба»), ею восхищается («Ишь ты,
подишь ты»). Роль Мартона — не только потешная,
увеселяющая, но и драматическая. Когда дедушка
Федя вслед за детьми появляется в загробном мире
и просится к уже умершей жене, все вдруг становится
про него понятно: лишившись подруги жизни, переехал
к детям, доживает век за футболом, который,
в общем, ему и не нужен. Изредка рявкнет: «Здесь
все — мое! Люстра — моя!» — и дальше сидит, гаснет.
Именно дедушка, прибывший (см. Сон № 3) в покои
Царицы Ночи вслед за внуками, незаметно отдает
за детей свою птицу. И в финале спектакля, во время
ликующих арий («Мальчик маленький родился!»),
счастливо объявляет в зал, что теперь он наконец может
спокойно следовать к своей «любимой Светке».
Итак, задача «Счастья» — объяснить и помочь.
Поэтому вместо трусливых вещей из пьесы Метерлинка
каждый акт обрамляют «благородные души
шкафа, дивана, холодильника, швабры, замка, огня,
телефона, валерьянки, стола», которых играют почтенные
актеры Александринки. Души — слепые поводыри
(у актеров — черные костюмы, очки с темными
стеклами и белые трости), образующие пророческий
хор. «Только дети всех спасут», — рефрен
этого хора. Задача его (не явно, а подсознательно)
указать детям верный путь к Синей птице.
Сцена из спектакля.
Фото В. Васильева
На объяснение, на помощь детям работает и Время.
Герой Семена Сытника философствует, параллельно
рассказывая невеселую историю отношений
с собственными детьми, Светом и Ночью («роздал
дочерям свое богатство, сейчас влачу убогое существование»). Время задает в спектакле мотив рока:
Синие птицы — существа «вещие», спустившись на
землю, они «меняют ритмы жизни», и люди против
этих перемен — бессильны.
Но серьезность посыла разбавлена юмором спектакля.
Здесь много смешного. Смешная картонная
машина скорой помощи, которую выносят люди
в белых халатах (на них прицеплены фотографии
врачей в полный рост). Или скелеты, раздающие
в царстве Сна угощение в кастрюлях (ровно таких
же, как в учреждениях советского общепита, с теми
же красными надписями, обозначающими название
блюда): «птичий помет в червячном соусе», «хрустящие
клещи», «компот из кровавых соплей». Или
слепцы, предупреждающие, что если кто-то не понял
спектакля, то ему «денег в кассе не вернут». Или
возникающий на сцене идиллический соцрекламный
плакат: на лазурном фоне просветленная мать
и карапуз, над ними надпись — СЧАСТЬЕ. Или Бобик
и Тобик, читающие абсурдные стишки («Дед Морозам
в Новый год перешел дорогу кот. Был ни черный
он, ни белый, а я — зеленая собака»).
Это многонаселенный спектакль, в котором разглядывать
актерские лица — не главное (исключение — Митиль, ей положено проявить индивидуальность). Ведущие артисты здесь работают на второстепенных ролях, а те, кто работает на главных, как правило, скрыты за
толщинками костюмов. Но в том и суть, что
второстепенных ролей здесь нет. Есть общее,
обязательное для каждого дело: вместе с детьми разобрать и заново собрать жизненный
конструктор.
Май 2011 г.
Комментарии (0)