Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

ЕХАЙ!

Н. Садур. «Брат Чичиков». Омский театр драмы.
Режиссер Сергей Стеблюк, художник Игорь Капитанов

Взявшись за пьесу Садур, как не увязнуть в бескрайности и нескончаемости ее текста, словно в российском бездорожье?.. Если у мистического Гоголя всетаки есть дорога, по которой несется тройка с Чичиковым (недаром эфросовский спектакль по «Мертвым душам» назывался именно «Дорога»), то у Садур никогда никакой дороги нет, тут некому приказать: «Ехай!», все замело. Ее пьесы — дурная воронка, которая затягивает сильной, властной бесовской атмосферой, и выползти из нее на свет к каким-то концептуальным и человеческим вещам удается далеко не всегда. Пьесы Садур — словно иллюстрация к бердяевскому тезису об отсутствии у русского человека ощущения всяких границ и любых пределов. Бес-пре-дельность…

Тем более радостно, что «Брат Чичиков» Омской драмы — спектакль многофигурный, коллажный, замысловато-вьюжный, густой и легкий одновременно, как снег, хлопьями кружащийся по зимней дороге, — получился спектаклем ясным, прозрачным, внятным. Нет, конечно, тут вьются тучи, и невидимкою луна освещает весь спектакль своим остановившимся циферблатом (час луны? время лунных волков?), и в поле нас водят бесы, целая их стайка бежит и скачет за чичиковским возком — все с землистыми лицами и телами (словно с картофельного поля той самой «Чудной бабы», «пузыри земли»)… Но как российский хаос — хаос по-своему, абсурдно, структурированный, так и спектакль С. Стеблюка режиссерски точно структурирует, строит будто бы не поддающуюся логике инфернальную историю скитаний нашего брата по судьбам — Павла Ивановича Чичикова (Владимир Майзингер).

В этом спектакле, правда, он нам брат не только по судьбам, но и по музе…Чичиков здесь — не прагматик, который накапливает состояние, Чичиков здесь — стройный молодой человек в крылатке, чуть похожий на Гоголя и точно — alter ego Автора Поэмы. Это юноша романтический, с идеалами, совершающий все ради будущей семьи, детишек, а следовательно — ради любви к отеческим гробам и Прекрасной Даме-Незнакомке…

В финале, безумный, словно Поприщин или заживо погребенный Гоголь, в белой рубахе, на пустой сцене он спрашивает: «Вы зачем меня живым схоронили?» и «Когда же я рожусь?» То есть путь Чичикова в этой истории — путь от нерожденности до смерти заживо, до безумия.

Мы, нерожденные, приходим в бескрайние просторы России откуда-то (как этот Чичиков — из Венеции). И на этих просторах романтического российского героя, начавшего свой путь в поисках идеала, обязательно подкарауливает какая-нибудь ведьма. Нашепчет, прокусит палец (кровь, кровь…), овладеет, обморочит, заманит призрачной любовью, закабалит — и нет его. А он и не заметил, вроде живет, но живет уже в царстве мертвых душ, так как и сам уже — душа неживая… Эта магистральная садуровская тема — тема женского сатанизма — становится главной и в «Брате Чичикове». Павел Иванович в Венеции встречается с Незнакомкой, как Макбет — с ведьмой (у Шекспира, правда, их было три, у нас одна справляется). Незнакомка — искушение, оборотень, прекрасная Панночка (неслучайно ее играет Марина Кройтор, которая когда-то играла в спектакле Л. Стукалова по пьесе той же Садур именно Панночку). Незнакомка — это то неизбежное сатанинское женское начало, которое ведет нашего брата к неизбежной смерти. Но не прямо, а через некую иллюзию, ибо русский человек без иллюзии не может. И проект покупки мертвых душ здесь — абсолютный идеализм, начало поэмы.

Женщина-оборотень, она оборачивается то лаской, то печалью, то советом… Она ведет Чичикова от нерождения к смерти заживо, но на этом пути Чичиков должен заехать в своей кибитке в разные населенные пункты и встретиться с основополагающими проблемами России, которые, кажется, никогда не будут решены.

И первая проблема России — сама Россия. «Сбились мы, что делать нам…» — тихонько и не страшно зазвучат пушкинские «Бесы», как только Чичиков пересечет российскую границу и остановившаяся луна засветит желтым циферблатом. Россия! Вот она, родимая, — тетка в капюшоне, валенках и рукавицах… Россия — это обязательная зима, и бал у Губернатора — «зимняя сказка», гулянье наподобие широкой масленицы в «Сибирском цирюльнике»: пляски, цыганщина, все в валенках. Дичь и дурь. Мечтательный Чичиков попадает в замысловатый мир нелепых, топорных сочетаний всего и вся, разнофактурных тряпок, кружев, кружащихся кокошников и ватников, траченных молью мехов. Тут густо и изобильно, со вкусом, перемешано все. Художник по костюмам Фагиля Сельская умеет парадоксально, с юмором работать грубыми тканями, создавая фактуру объемной аппликации. В «Брате Чичикове» они с Игорем Капитановым «шьют и порют» «тришкин кафтан» посконного российского мира. К слову сказать, «посконное» — сотканное из поскони, мужской особи конопли, наркотической травки. Можно ткать, можно курить — гуляй, Россия, на балу у Губернатора!

А Губернатор (Моисей Василиади), словно наглотавшийся успокоительного, невозмутимо вышивает на пяльцах посреди всеобщего загульного безумия… Он бесконечно отвечает значительными взглядами на вопросительные взгляды своей дочки Улиньки (Анна Ходюн). Тысяча вопросов — тысяча ответов, их перебранки и ругань (контрапункт чичиковским мечтаниям) — чудесный отдельный номер в суете сумасшедшего дома, куда попадает с самого начала возвышенный Павел Иванович.

А дальше — серия увлекательнейших театральных картин, помещики, каждый из которых не только «отдельный психический диагноз», не только сочно и смачно поданный живописный типаж, не только роскошная галерея актерских созданий «омичей-первачей» (В. Алексеев, Е. Смирнов, В. Прокоп, С. Волков, О. Теплоухов), не только «имя нарицательное», но — олицетворение (творение в лицах) коренных российских вопросов.

Жизнь, смерть, иллюзии. Манилов. Он (Олег Теплоухов) — помесь Паганеля, Мэри Поппинс и Карандаша из «Веселых картинок» — возбужденно рассказывает о плане подземных дорог и строительства моста через пруд (чтобы «сам висел»). Он трогателен и мил, но минутная человеческая интонация в рассказе о смерти Еремея («Я ему говорю: „Еремей, ты живи, голубчик, не умирай, что ты!“, а он мне в ответ: „Не хочу“. С тем и помер») моментально сменяется бредом его разнообразных мечтаний и тихой заботой — не пострадает ли Россия от продажи мертвых душ… Его жена (Юлия Пелевина) сияет улыбкой и порхает в балетной пачке и панталончиках. Он — мотылек, она — бабочка. И только время спустя, когда появляется Агафья и причитает, что, мол, мужики баграми весь пруд обшарили, а деток, Алкида и Фемистоклюса, так и не нашли, мы понимаем, что дети давно утонули, что Манилова безумна (оттого и танцует, и радуется), что лихорадочные маниловские мечтания — попытка забыться, все та же спасительная идея, и что строит он мост над прудом, в котором утонули его дети, Алкид и Фемистоклюс… Все в этой усадьбе перемешано — жизнь, смерть, иллюзии. Уход в мечтания — то же небытие. Несчастный Манилов поет детскую колыбельную своей уснувшей сумасшедшей жене, Агафья приносит выловленный из пруда детский башмачок и выливает из него воду, а два ребенка — две мертвых души — глядят из-за стекла на своих безумных, следовательно, неживых родителей…

Национальный вопрос. Патриотизм. Собакевич. Он — не провинциальный медведь, а высокий подтянутый офицер в отставке, живущий возле русской печки, тупой и прямолинейный. Косоворотка, картуз, кирзовые сапоги. Почвенник. У него французы — враги (диеты навели) и греки — враги и предатели. Собакевич — Сергей Волков не отличает живого от мертвого, существуя среди огромных муляжей, символизирующих отечественную снедь, — и в оппозиции к губернаторскому «западническому» режиму. Еда бутафорская, зато умершая Елисаветъ Воробей (Татьяна Прокопьева) выходит из вертикального гроба за печкой — как живая: в отечественной «зэковской» телогрейке и ватных штанах, она улыбается Чичикову широкой радостной улыбкой… Она похожа на тех русских женщин-неженщин, что трудятся на железнодорожных путях, в лютый мороз стуча железными ломами о рельсы и шпалы, безо всяких французских диет — силачи силачами, почище силача-предателя-полководца Маврокордато, портрет которого висит у Собакевича…

Е. Смирнов (Плюшкин). Фото А. Кудрявцева

Е. Смирнов (Плюшкин).
Фото А. Кудрявцева

В. Алексеев (Ноздрев), В. Майзингер (Чичиков). Фото А. Кудрявцева

В. Алексеев (Ноздрев), В. Майзингер (Чичиков).
Фото А. Кудрявцева

В. Прокоп (Коробочка), В. Майзингер (Чичиков). Фото А. Кудрявцева

В. Прокоп (Коробочка), В. Майзингер (Чичиков).
Фото А. Кудрявцева

Хозяйственная программа. Плюшкин. Плюшкин — Евгений Смирнов — тоже, конечно, сумасшедший. Больной. На итоги своей хозяйственной деятельности, когда в закромах заплесневело, а Мавра носит воду в прохудившемся ведре, едва успевая добежать до колодца — и обратно, он смотрит сквозь цветные стеклышки чего-то разбитого — и рачительная экономическая система предстает ему в розовом свете — как ностальгическое воспоминание о сливах и свекле, которые он едал. Мирный, мягкий, безумный, смешной Плюшкин… Штатский среди прочих.

А вообще получается, что в России много офицеров: и Собакевич — в отставке, и вояка Ноздрев. Почти все офицеры. Иначе откуда бы у Плюшкина вдруг взялась фантазия: «Мавра, да ведь ты офицер!»

Мы живем в воюющей стране. Война. Ноздрев. Ах, какой это Ноздрев — Валерий Алексеев! Тарас Бульба с балалайкой! Запорожская сечь в шароварах и с шашкой наголо! Ребенок, на много веков заигравшийся в Чапаева! И вечный бой! У него осень — время охоты, он живет среди стрельбы и взрывов, умирая от ран и падая на руки Чичикову, но моментально возрождаясь к новому бою. Он живет в апокалипсической России, где уже, страшно подумать, «нету Череповца…», у него «Русь сотряслась, брат Чичиков, такая война вдруг разыгралась ни с того ни с сего!». Ни с того ни с сего в этой России уже и Москву взяли, и Петербург, и Казань, и Сызрань, и Торжок… Здесь работает, конечно, еще и выдающийся текст Садур (когда она сворачивает с темы женского сатанизма, диалог искрится первоклассным юмором):

— У тебя мертвые есть? — спрашивает Чичиков.

— У меня павшие…

Ноздрев — широкая душа — зовет «постреленка» Порфирия (чудесный черный каламбур) и предлагает его Чичикову: «Берешь?» — «Нет», — отвечает Павел Иванович. «А так?» — спрашивает Ноздрев, пристрелив постреленка…

«Караул! Шашки наголо! Первая рота — вперед!..» Самое смешное — Алекссев играет это лирически, как будто бы поет жестокий романс о любви к стране, где давно ничего не стоит человеческая жизнь…

Сексуальные проблемы. Коробочка. Из войны — только к женщине. Бесы облепили кровать Настасьи Петровны Коробочки, женщины в полном соку и в расцвете неизжитых желаний. Сидя на высокой кровати с шишечками, маленькая, компактная Коробочка (Валерия Прокоп) гадает на картах на себя, червонную даму, как настоящая Агафья Тихоновна. За желанного пикового короля, естественно, мгновенно сходит Чичиков. И так она его соблазняет, так помогает раздеться, так моет с дороги, гладит спину, так смешно и трогательно пьет воду, потому что горло сохнет от вожделения! Но глух наш брат к чувствам женщины земной, не реагирует он, раб Незнакомки, на ее белокурую головку и выставленное из-под ночной рубашки колено. Не откликается на желание Коробочки «услугу оказать»… Жалко ее. Наверное, она, женщина, — единственно живая среди прочих помещиков — несомненных мертвяков.

Основополагающие категории бытия, проклятые российские вопросы иронически явлены спектаклем в мертвых усадебных созданиях. «Мертвые души» — это, собственно, царство мертвых. Садур давно, со времен «Чудной бабы» и «Группы товарищей», утверждает, что вообще все давно умерли, мир умер («А ты живешь? Ты в земле лежишь, гниешь…» — «Все муляжи». — «Пусть она сама докажет, что она есть…»). Правда, спектакль далек от скорбной инфернальности, он играет с ней, согретый юмором и фантазией, живой актерской энергией.

Потому что инфернальность — это уже даже смешно, не страшно, это — быт. Вот только что рассказали, четырнадцатилетняя девочка в кружке по оккультизму занимается, над травками колдует, весь холодильник в баночках. Пошуршит, пожжет — и через час по просьбе мамы заблудшая дочь маминой подруги к матери от любовника возвращается… Спросите — кто не встречался с ведьмами? Да все. И ничего, живем. Встретишь старого знакомого, а он: «Знаешь, неладно со мной, я уже и к бабке ходил…» — «А не к Тетеньке, не к Чудной бабе? А живешь-то с кем, милай, не с Тетенькой?»

Финал спектакля — последний бал мертвецов, в котором кружатся все герои и на котором появляется Наполеон (еще одна тема!). Финал длится долго, в театральном смысле бесконечно (сбились мы… что делать нам). Мы уже прекрасно понимаем, что этот бал зарифмован с первым чичиковским балом — у Губернатора, что все происходящее — мираж, что общая палата национального сумасшедшего дома полна и она приняла в свои смирительные объятия нашего брата Чичикова… а Садур все никак не может выговориться на эту тему и никак не дает умереть безумному, длит его литературную агонию. Мы начинаем нетерпеливо ждать смерти Чичикова и, как следствие, — окончания спектакля.

Прекрасная Незнакомка к этому моменту естественным образом бросила Павлушу — ей, видать, пора ловить и отправлять в путь за новой ускользающей иллюзией, за новой любовью и новым «проектом» следующего нашего брата. «Мутно небо, ночь мутна…»

Я никогда до этого не видела спектаклей С. Стеблюка. И потому с абсолютно неожиданной, непредвиденной радостью отмечала в «Брате Чичикове» редкое режиссерское владение большой формой, способность разработать многофигурную композицию, упорядочить и направить ее «броуновское движение». Соединение точности мысли, радости от актерских работ и от красоты общего «батального полотна», где «на передней лошади едет Губернатор…», — редкое по нынешним временам дело. Да и всегда было редкое.

Русь, куда несешься ты?

Омская драма дает ответ. В отличие от самой Руси.

Февраль 2003 г.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.