Ж. Сиблейрас. «Ветер шумит в тополях».
Театр им. Е. Вахтангова (Москва).
Режиссер Римас Туминас,
художник Адомас Яцовскис
Пьесу Жеральда Сиблейраса «Ветер шумит в тополях» открыла российскому театру Ирина Мягкова, которая
перевела ее несколько лет назад. Казалось, что
удачная пьеса драматурга, получившего за нее в Англии
в 2006 году премию Лоуренса Оливье в номинации
«Лучшая комедия года», а во Франции премию
Мольера, облетит все театры России. Артистов хороших
у нас много, некоторые из них стареют. Сыграть
Лира удается не всем.
А в тексте Сиблейраса есть все для отличного бенефисного
спектакля (как бы ни презирали этот жанр,
он существует). Три блестяще написанные
роли, тончайший лиризм,
юмор и главное — общечеловеческие
смыслы. Но нет. Пока театральной
моды на пьесу не возникло. Есть веселый
спектакль в «Сатириконе», и вот
теперь французскую разговорную комедию поставил Римас Туминас в театре
им. Вахтангова.
После премьеры пьесу не попинал только ленивый.
Хочется за нее заступиться. Ну да, Сиблейрас —
не Чехов. И не Беккет. И не Шекспир (далее по списку).
«Ветер шумит в тополях» — это просто «хорошо сделанная
пьеса», изобретенная и как термин и как жанр
французом, фамилию которого неприлично даже
упоминать. Раньше на страницах советских учебников
по истории зарубежного театра это выражение
воспринималось как ужасный приговор. Просто болезнь
была такая, в основном зарубежная — хорошо
писать пьесы. Позорище, конечно! Наши, отечественные,
тоже пытались, но куда им. А у французов всегда
получалось. Сочинят что-нибудь простенькое, буржуазное,
про стакан воды — весь мир напиться не может.
Вот и Сиблейрас оскоромился. Конечно, c точки
зрения всемирной отзывчивости русской души (а литовская
душа Туминаса должна же как-то подключиться
к нашей родовой черте) поставить спектакль
про французов-ветеранов — это вполне нормальное
явление. Хотя известный
русский патриот
в телепередаче посетовал:
«Почему этот литовец
ставит про французских
ветеранов, а не
про наших фронтовиков?» (Хочется посоветовать:
«Пьесу тогда
кто-нибудь напишите,
хотя бы на уровне Сиблейраса,
а не на уровне
„Выходили бабки замуж“».)
М. Суханов (Фернан), В. Вдовиченков (Густав).
Фото В. Мясникова
С точки зрения грамотной
репертуарной
политики тоже все нормально.
Но после высокохудожественного
«Дяди Вани» оскорбленность
критиков можно сравнить разве что
c обидой дяди Вани, который застал Елену Андреевну
в объятиях Астрова.
Однако если вспомнить, что, как считал Ануй,
драматург в некотором роде является фабрикантом
пьес и что он «должен удовлетворять потребность
актеров играть каждый вечер для публики, приходящей
в театр, чтобы забыть о своих неприятностях
и смерти», то можно и простить бедного Сиблейраса.
Не потрафил он вкусам высокой критики, зато порадовал
публику демократическую. (Прошу не путать
c политически ориентированными демократами.)
Кстати, о смерти. В этой части Сиблейрас сильно
согрешил против правил хорошего тона, потому
что о смерти он публике напоминает. Хоть и ненавязчиво.
И не больно. Скорее весело, как и полагается
«хорошо сделанной пьесе». Легкомысленный француз
предлагает насмешливые отношения со смертью,
герои его пренебрегают пафосом неизбежного ухода,
предпочитая выяснять отношения c жизнью, беспокоиться
о «недостойной» эрекции, замышлять побег
в Индокитай, на худой конец — поход на вершину
холма, где ветер шумит в тополях.
Мне кажется, в реакциях на спектакль сработало
«коллективное бессознательное», которое существует
и в критическом цехе. Настроенные на волну
«вечной молодости», многие посчитали саму тему недостойной
внимания крупного режиссера. Слышала
я мнение и о том, что спектакль невыносимо скучен.
Это смотря для кого. Когда ты действительно молод,
наверное, это так и есть. Когда ты невыносимо стар,
наверное, смотреть этот спектакль больно. А когда
ты отнюдь не молод, но и еще не так стар, чтобы тебя
это касалось впрямую… очень интересно взглянуть
в лицо недалекому будущему. Приготовиться, так
сказать. Есть признаки, которые счастливо ограничивают
видимость горизонта. Молодость в их числе.
Многие рецензенты посчитали, что пьеса бездейственна.
На мой взгляд, вовсе нет. Разбитая на шесть
сцен, каждая из которых — маленькая пьеса со всеми
внятными признаками композиции, она как раз
и представляет собой грамотную «неосознанную пародию» на устаревшую классическую модель драмы.
Стыдно даже сказать, но я предпочитаю эту пьесу корявым
текстам драматургов «новой драмы», которые
слов знают мало и почти половину из них вычитали
на заборах, про композицию никогда не слыхали,
а Аристотеля, которого и Чехов c Брехтом не жаловали,
упразднили не по причине несогласия, а потому
что фамилия им неизвестна.
М. Суханов (Фернан).
Фото В. Мясникова
Хотя пусть будут и косноязычная «новая драма»,
и «хорошо сделанная пьеса», всем места хватит. Но
иногда хочется не спектакля, вызывающего желание
повеситься, — хочется посмотреть вот такой тройной
актерский бенефис и взбодриться от острой жажды
жизни, которую демонстрируют герои французской
богадельни.
И если можно себе представить идеальный спектакль,
в котором постановщик решился на достойное
самоумаление, отказался от концептуальной режиссуры
(хотя и не совсем), выдвинув вперед артистов как
самое драгоценное в театре, то это и будет вахтанговский
«Ветер…».
В условиях тотального кризиса режиссерского
театра, когда артист, к общему удовлетворению,
окончательно превратился в глину, из которой многие
режиссеры не могут вылепить ничего путного,
в ситуации, когда крупные актерские индивидуальности
или не востребованы, годами сидя на голодном
пайке, или тянут, как мощный паровоз, крохотный вагончик
текста (как сказал Немирович-Данченко о Ермоловой),
выбор Туминаса и его режиссерская позиция
представляются принципиальным поступком.
Три старика тихо доживают в хосписе для ветеранов
первой мировой войны. Почему драматург выбрал
первую мировую, память о которой совершенно
стерта страшным опытом второй? Старики в пьесе так
и называют ее: «первая, наша c вами», поскольку в их
жизни и в их молодости именно она была главным событием.
Может быть, она выбрана драматургом именно
потому, что память о ней уже в сфере мифологической?
Наверное, слово «доживают» неправильное.
Пьеса переполнена страстями, ревностью друг к другу,
тайными мужскими признаниями, беспокойством по
поводу обмороков Фернана, мучительной человекобоязнью
Густава, его заветным желанием войти в историю
и уязвленным самолюбием Рене.
Эти трое обаятельных стариков — живее многих
из нас. Физические немощи заставляют их ярко и полноценно
чувствовать каждую минуту жизни. Все для
них имеет значение, все переживается крупно, остро,
мучительно. (Мы встречаем таких в обычной жизни.
И у каждого из нас есть в памяти драгоценные примеры
и воспоминания, которые когда-нибудь пригодятся.)
Очень правильно, что роли ветеранов исполняют
мужчины в самом расцвете сил. Иначе это было бы
зрелищем не для слабонервных. Когда смотришь по
стране «Игру в джин», или «Квартет», или «Соло для
часов c боем», которые исполняют «возрастные» артисты,
то в какие-то минуты перестаешь понимать: кого
жаль — исполнителей или героев?
Чтобы убедительно сыграть старость и немощь, могучим
вахтанговским мужикам — Максиму Суханову
(Фернан), Владимиру Вдовиченкову (Густав) и Владимиру
Симонову (Рене) — приходится изрядно потрудиться.
При этом есть ощущение, что артисты
уже догадываются о том, что где-то впереди тот самый
возраст, который они играют. Играть стариков
им, разумеется, рано. Но именно отсюда — актерское
бесстрашие, отсутствие возрастного пафоса и сентиментальности.
Неминуемых, если бы пьесу играли
хотя бы и самые замечательные старики. Но нет и молодой
лихости, заметной в спектакле «Сатирикона».
Есть театральная, чуть грустная ирония.
Они испытывают актерский кайф, который чувствуется
в их способе существования на сцене. Не
знаю, как рождался спектакль, может, и нелегко. Но
есть художественный результат, который убеждает.
Есть человеческое послание, которое кто-то жадно
считывает, а кто-то рвет, не дочитав. Пафос режиссерского
посыла выражен в космизме сценографии
Адомаса Яцовскиса — в обнаженности сценической
площадки: она не место жизни, а поле игры. Игры
мрачноватой, иногда срывающейся в кладбищенский
юмор, а иногда улетающей в сценические небеса. Трое
странных персонажей постоянно выходят из темноты,
из какого-то небытия, чтобы воплотиться здесь,
на сцене. Тонкая полоса света, которая то сужается,
то расширяется, чтобы в конце дать белое безжизненное
пространство, конечно, уводит сценический текст
от простодушного лукавства пьесы, но нисколько не
разрушает пространства игры. Пафос режиссера выражен
и в графике лаконичных мизансцен, которые
дают свободу актерскому высказыванию, но иногда
являются знаками, требующими особого внимания…
Самый младший в пьесе, шестидесятилетний Фернан
в нежнейшем исполнении Максима Суханова,
«состарен» артистом лет на двадцать. И это помогает
ему сыграть жизнь, истекающую на наших глазах. Он
является лирическим центром блестящего актерского
треугольника. И широко расставленные ноги в огромных
башмаках, как будто Фернан пытается сохранить
устойчивость, и неуверенно-вопросительные интонации,
и странная бесплотность облика при могучем телосложении
— все делает его скорее театральным персонажем,
нежели реальной фигурой. Но в его игре так
много нежной иронии, как будто он играет любимого
дедушку, над которым не грех и усмехнуться, но как не
любить его! Забавно и увлекательно следить за его мучительными
метаниями между спорящими Рене и Густавом,
за его легкими ухмылками и довольно тонкими
шутками.
И вдруг что-то проясняет его позднее признание
в том, что он был подающим надежды пианистом.
От его прошлого остался только нелепо выглядящий
фрак, загадочная фраза «Мы зайдем c тыла, капитан»
да какая-то мифологическая сестра Дениза, о смерти
которой он узнает почти случайно. А проживает артист
этот момент узнавания так подлинно и так остро,
что вдруг начинаешь понимать: прошлое было, и сестра
была, и надежды подавал. Но это все давно уже
неважно, даже осколок, который сидит в голове, и обмороки,
после которых он возвращается, как c того
света.
Сцена из спектакля.
Фото В. Мясникова
Прошлое у всех троих возникает какими-то легкими
оговорками, вспышками воспоминаний, полуфразами.
Как будто вспоминается земная жизнь, c которой
уже покончено: не все ли равно, что там раньше
было? Вот Рене мечтал стать рамщиком и учился игре
на аккордеоне, но все это было так давно, что неизвестно
— было ли?
Владимир Симонов играет Рене как наиболее нормального
и земного из всех троих, чопорного старика.
В ситуации всеобщего «улёта», мгновенных и прелестных
порханий от одной темы к другой этот скрипучий
педант раздражает. Он постоянно изрекает банальности,
напрочь лишен романтических иллюзий и все
время уточняет конечные цели действий. «А что мы
будем делать в Индокитае?» «А что мы будем делать
там, наверху, где ветер шумит?» Как будто эта троица
вообще способна что-то делать!
Роль соткана из торжественных выходов и панических
бегств, из напыщенных монологов и сконфуженных
оговорок. Забавно наблюдать, как рассудительный
господин, который стойко оберегал свой покой
в хосписе в течение четверти века, вдруг поддается на
провокацию и репетирует альпинистский подъем. Как
Симонов манипулирует своей якобы деревянной ногой,
как его герой, разыгрывающий из себя аристократа,
внутренне подавлен, когда узнает о знатности
Густава.
Владимир Вдовиченков играет героя, который еще
не сломлен предмогильной жизнью богадельни. Он
еще бурно сопротивляется, он в отчаянье, он оскорблен
тем, что его уделом остался теплый овощной
суп. И бегство на вершину холма, раз уж не получается
в Индокитай, провоцирует именно Густав. Каждый
из актерского трио находится в игровых отношениях
со своим героем и с партнерами, но у Вдовиченкова
есть и еще один партнер — каменное изваяние собаки,
c которым артист играет в отдельную игру. Представляется
ли она его герою живой, это уже и неважно.
Потому что нас, зрителей, артист в этом почти убеждает.
Конечно, подниматься на холм надо вместе c каменной
собакой! Как же ее оставлять одну? (Вот и путевой
дневник Фернана назван «Трое доходяг и мерцающий
разум».)
Шутит герой Вдовиченкова, пожалуй, меньше
остальных, и юмор его отдает сарказмом, но почему-то
именно его серьезность смешит и трогает. Как будто
этот взъерошенный несчастный старик еще не понял
условий игры. Еще не потерял надежду остаться
в истории и вообще… остаться! Он так страстно готовится
к походу на холм, где ветер шумит в тополях,
что начинаешь понимать — это будет последний и самый
важный поступок в его жизни.
И, когда слышишь в финале свист крыльев перелетных
птиц, возникает надежда, что трое доходяг вместе
c мерцающим разумом все-таки успели взойти на
этот последний в их жизни холм!
Май 2011 г.
Комментарии (0)