Произошло страшное событие — ушла из жизни
моя подруга, с которой я дружила более 40 лет.
Я пришла в театр Ленинского комсомола в 1963 году
и оказалась в гримуборной с Инночкой Слободской.
Все годы, проведенные в одном театре, мы сидели
в одной гримерной, играли в одних спектаклях,
а когда ездили на гастроли — они тогда были длинными,
по месяцу и по полтора, — нас всегда селили
вместе, потому что знали: мы дружим. Помню такой
случай: в каком-то очень тяжелом году, когда было
особенно голодно, мой муж прислал посылку с плавлеными
сырками, и вот мы с Инночкой ели их и на
завтраки, и на ужины, и это было радостью в нашей
гастрольной жизни.
Она была удивительным человеком, все понимала
с полуслова. С ней я могла разговаривать буквально
обо всем. Все праздники, дни рождения и Новый год
мы всегда отмечали семьями. И радости, и горести,
которых в театре бывает немало, мы с Инночкой переживали
вместе. Когда она перешла в театр им. Комиссаржевской,
это стало для меня грустным событием.
Мы оторвались друг от друга, несмотря на то,
что перезванивались и встречались. У Инны там началась
своя жизнь.
И вот после смерти ее мужа Илюши случилась эта
страшная болезнь — депрессия. Она не могла с ней
справиться. Я звонила ей, и каждый раз рефреном
звучало: «Мне так плохо, мне так плохо». А голова
у нее была светлая, она все понимала и помнила,
вдруг оживлялась, начинала меня расспрашивать
про театр, про роли, а потом снова: «Мне так плоо-
о-хо». Мы с Зоей Соколовой (мы дружили втроем)
были у Инночки на дне рождения год назад, она
даже посидела с нами за столом. Я уговорила ее выпить
немного шампанского, она повеселела. Я подарила
ей свою книгу, где есть глава о ней, ей это вроде
бы было приятно. Но все равно мы вышли сильно
угнетенные. В последний год я звонила ей и не узнавала
голос: у нее всегда был зычный голос, хорошая
дикция (наверное, в папу, который был прекрасный
чтец), а теперь…
Эта страшная болезнь, эта беда и привела к такому
печальному концу. Хорошо, что журнал напишет
об Инне, хорошо, что о ней останется память.
Очень важную часть мой творческой жизни
я прожила вместе с Инной Александровной, мы
сблизились с ней в трудный период: мы переходили
из Ленкома в театр Комиссаржевской. Я не знаю,
смогла ли я тогда помочь ей, мне бы этого очень хотелось,
но знаю точно, что она помогла мне. Для меня
беседы с Инной Александровной стали, может быть,
«беседами с Сократом». Она была умницей и всегда
находила нужные слова поддержки. Я привыкла со
своей мамочкой разговаривать, разбирать ситуации
и находить выход, вот так же откровенно можно
было разговаривать и с ней, не боясь ошибиться,
быть такой, какая я есть, и это очень дорого.
Потом мы с ней сблизились, стали встречаться на
даче, и я познакомилась с ее семьей: мужем Ильей
и сыном Сашей. Мне тогда показалось, что это она —
двигатель семьи, что все держится на ней, ведь в ней
были такие огонь и сила. Это была уникальная семья,
и по взаимоотношениям, и по масштабу личностей.
У них было столько юмора, столько тепла,
приветливости, человеческого душевного богатства,
с ними было интересно. Я вспоминаю их с огромной
печалью, но и с огромной благодарностью. Это была
такая любовь, о которой все мы мечтаем в юности —
чтобы встретить одного-единственного и счастливо
прожить с ним всю жизнь. Мало у кого получается.
А вот они, мне кажется, прожили счастливо.
И я всегда с большой любовью буду вспоминать эту
семью, я кланяюсь их одаренности: и человеческой,
и творческой.
Еще я благодарна ей за наш спектакль «Фантазии
Фарятьева», там у нас была одна общая сцена, и я ее
очень любила, потому что Инна Александровна была
феерической актрисой.
Моя первая встреча с ней произошла в спектакле
«Идиот» — я играла Аглаю, а она генеральшу
Епанчину, и мы подружились. Я всегда прислушивалась
к ней, а она ко мне — мы друг другу профессионально
доверяли. Я считаю Инну Александровну
своим педагогом, у нее были такие школа, порода,
вкус и чувство юмора, каких я не встречала ни
у кого больше. Она мне всегда говорила: «У актрисы
должна быть „виходка“, у тебя, Неля, есть „виходка“!»
Мы с ней вместе могли делать все что угодно, она
была как девчонка. А как она рассказывала анекдоты!
Вот многие жалеют, что не записывали за ней, а я
все их помню, но никто не сможет их рассказать так,
как она. Она была стойким оловянным солдатиком,
безумно сильной женщиной, и потому, когда ее муж
умер пять лет назад, я думала, что она выкарабкается,
переживет эту трагедию. Но она сдалась и перестала
бороться за себя, ушла из профессии, не хотела
приходить в театр, не позволяла навещать ее, никого
к себе не пускала. И все-таки я к ней приходила, пыталась
поддержать. И видела, как у этой совершенно
больной, разбитой женщины вдруг становился живым
взгляд, она с интересом расспрашивала, что нового
в театре, кто что поставил. Я понимала, как ей
не хватает нашего внимания. Ведь как только человек
выпадает из рабочей колеи, то вначале все вроде
бы сочувствуют, а потом проходит год-два, пять
лет, и все забывают… Но я не могла себе позволить
забыть Инну Александровну, потому что любила ее,
как мать. Когда ее не стало, то все пять дней до похорон ее душа была со мной, я ее все время ощущала,
говорила с ней, просила прощения, что не успела
приехать навестить ее в больнице. А на похоронах
мы как будто встретились с нашим любимым спектаклем
«Фантазии Фарятьева»: Наташа Парашкина,
Сережа Бызгу, Валечка Панина… Мы обнялись
и плакали. Когда Инна Александровна заболела, мы
перестали играть этот спектакль. Говорят, что не бывает
незаменимых людей, нет, бывают, она была незаменимой.
Когда я вспоминаю Инну Александровну Слободскую,
то вспоминаю спектакль «Фантазии Фарятьева» и нашу удивительную талантливую компанию,
интеллигентным и культурным центром которой
была Инна Александровна. Я вспоминаю, как
она кропотливо работала над ударениями в словах.
Очень переживала, когда ее партнеры ставили не те
акценты, делали неверные паузы. Мы все к ней прислушивались
и учились у нее.
Когда Инна Александровна заболела, я отказался
играть «Фантазии Фарятьева». Безусловно, можно
было бы ввести другую актрису, но, помимо профессиональных
вещей, есть еще и человеческие связи.
Без них невозможно было продолжать играть этот
спектакль.
Помню, как мы сидели с Инной Александровной
в гримерке, она мне рассказывала о своем отце, уникальном
актере-чтеце Александре Слободском. Когда
же я репетировал спектакль «А-ка-кий», она давала
мне кассеты с записью «Шинели» в прочтении ее
отца. Вместе с актерами и режиссером мы слушали
эту запись и понимали, что сейчас так уже никто не
читает — не умеет.
Однажды она попросила меня подыграть ей на ее
творческом вечере в московском Доме актера. Помню,
был поражен тем, как много артистов и людей
разного возраста пришли к ней на встречу, как ее любят
и в Москве. На эту встречу пришли почти все ее
однокурсники, среди них — Вера Васильева. Смотрел
я на них и думал: эпоха, уходящая прекрасная
натура… Среди нынешних молодых актеров, конечно,
есть талантливые, успешные. Но такой культуры,
интеллигентности, тонкости, увы, — нет.
К сожалению, молодое поколение, лишенное профессионального
и человеческого общения с такими
артистами, как Инна Александровна, — становится
беднее. Светлая память…
Комментарии (0)