Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

КАСАТИК

Александр Строев
Александр Строев.
Фото из архива театра

Александр Строев. Фото из архива театра

В конце нашего века, когда неврастения из театрального амплуа превратилась в диагноз, актер Александр Строев обладает бесценным сокровищем — цельностью натуры, ясным, «несмещенным» сознанием, мощной положительной энергетикой, жизненной активностью и несокрушимым обаянием — то есть всем тем, к чему почти бессознательно тянется зритель, тоскуя по утраченной гармонии жизни, простоте и искренности человеческих отношений. Когда-то было популярно выражение «любимец публики». Это не амплуа и не синоним мастерства (публике редко есть дело до критических споров по вопросам актерского творчества). «Любимец публики» — это нечто особенное. Эстетический феномен, о котором стыдливо умалчивает театроведение, «разрешая» его только великим Варламову или Живокини. Между тем это скорее присущая немногим актерам способность легко и естественно вступать в некий диалог с публикой, оказываясь «своим» через несколько мгновений после появления на сцене.

Его сюжет в театральном пространстве — сюжет послушного сына, который давно вырос из коротких штанишек. Так случилось, что все спектакли, где ему досталось играть, так или иначе строятся на семейных отношениях. И, путешествуя из семьи в семью, актер Александр Строев вынужден напяливать на себя то тесный, расползающийся по всем швам зеленый костюмчик Тони Лумпкинса из «Ночи ошибок», то узкий, с коротенькими рукавами «дедушкин» фрак в «Касатке». Они малы ему, как кажется порой тесна этому актеру небольшая сцена Молодежного театра. Со своей природой он спокойно мог бы играть где-нибудь в Малом театре второй половины XIX в. подгулявших купчиков в пьесах Островского и «вечных» студентов у Тургенева и прохаживаться по Замоскворечью с Аполлоном Григорьевым и Провом Садовским. Он способен заполнять собой все пространство сцены, волей-неволей становясь центральной фигурой в спектакле. Низкий, чуть срывающийся густой бархатистый голос, буйная светлая шевелюра — вот что притягивает внимание в первые мгновения, пока не обнаруживаешь, что у этого актера совершенно замечательная улыбка. По-детски широкая и обезоруживающая. На этом контрасте мужественности и детскости, когда какой-нибудь персонаж вдруг обиженно пробасит что-нибудь вроде «мама», построены многие комедийные сцены спектаклей, в которых актер Алесксандр Строев будто приговорен играть молодых и очень молодых героев, сына ли, брата или племянника. Между тем легкость его игры, ощущение импровизационности и вместе с тем тщательнейшая выделка каждой роли говорят о блестящей актерской школе, которой он мастерски владеет.

Они проявились внезапно, через несколько лет после выпуска. Человечество когда-нибудь вспомнит добрым словом «частную антрепризу г-на Г. Козлова». Именно он придумал поставить «Преступление и наказание» Ф. Достоевского в петербургском ТЮЗе, где возник ансамбль, состоящий практически из одних бывших сокурсников, последних студентов А. И. Кацмана. Через пять лет после выпуска, на петербургской сцене в 1991 году появилось новое театральное поколение. И театральный мир узнал о существовании прекрасных актеров Дмитрия Бульбы, Ивана Латышева, Алексея Девотченко, Александра Строева. Многие замерли от удивления — психологический театр в лучших традициях продолжал свою жизнь в небольшом закутке, устроенном на сцене ТЮЗа.

Вряд ли можно было найти более удачное и гармоничное сопряжение актерской индивидуальности и образа, чем Александр Строев и Разумихин. Удивительное сочетание обаяния и органики позволили режиссеру достоевское «Все любили его» обратить в реальность. Слово «любовь» стало ключевым, определяющим для этой роли и камертоном всего спектакля.

Сам спектакль являлся, по существу, «сценами из семейной жизни», где режиссер, не углубляясь в философскую проблематику романа, предпочитал выстраивать на тончайшем психофизическом уровне человеческие взаимоотношения. И в этой концепции Разумихин из второстепенного положения «друга» превращался в персонаж, равноценный Раскольникову, он привносил в спектакль «пять пудов любви» и исключительно оптимистическое приятие жизни, которое проистекало из органически присущего этому герою жизнелюбия. Неуемное желание действовать проявлялось во всем. Казалось, что герою Строева присуще слово «чересчур» — чересчур громкий густой голос, много слов, широкие жесты. Разумихин не знал удержу в проявлении своих чувств, он буквально затоплял окружающих своей любовью, оглушая и подчиняя их своей воле. Он предпочитал не задаваться вопросом, почему все так плохо, а делал так, чтобы всем вокруг было хорошо. И поэтому, несмотря на вялые попытки сопротивления, он, как нянька, кормил, брил и мыл Раскольникова, и когда тот, дрожащий, в одной простынке стоял на табуретке, Разумихин торжественно преподносил ему, безусловно, самую необходимую для раздетого человека вещь — картуз и водружал его на мокрую голову своего друга.

Его любовь к Авдотье Романовне приобретала масштабы крушения мира. Разумихин казался ходячим воплощением строк:

«И божество, и вдохновенье, \И жизнь, и слезы, и любовь!» Страдание здесь являлось одной из обязательных прелестей любовных отношений. Положение «влюбленного» в Авдотью Романовну Разумихина обыгрывалось актером в трагикомическом ключе. Влюбленность и страдание выражались то в «романтическом» облике (волосы зачесаны назад, строгий черный сюртук, черный бант, опущенная голова), то в игре на виолончели. Это был красивый и неожиданный ход — Разумихин, играющий на виолончели. В белой блузе, с разметавшимися волосами, он настраивал инструмент, пробовал смычок, а потом изливал свою любовную тоску в прелестнейшем сентиментальном марше. И, с высоты своего трагического положения, недовольно морщился, когда Раскольников, фальшивя, пытался сыграть что-нибудь подобное.

Лаэрт-Строев в крамеровском «Гамлете» тоже оказывался в в положении любящего человека. Любящего сына, брата. Шекспировская трагедия превращалась в семейную драму, где Лаэрт и Офелия вели себя как расшалившиеся дети, кувыркаясь на желтых простынях, а папаша Полоний пытался урезонить своих отпрысков. Счастливая, дружная семья… Тем трагичнее было состояние Лаэрта, узнававшего о сумасшествии Офелии и о смерти отца.

О. Базилевич (Офелия), А. Строев (Лаэрт).
«Гамлет». Театр «Фарсы».
Фото В. Васильева

О. Базилевич (Офелия), А. Строев (Лаэрт). «Гамлет». Театр «Фарсы». Фото В. Васильева

Комическое дарование, а главным образом, обаяние Строева были использованы в «Ночи ошибок» (постановка М. Черняка). Здесь А. Строеву пришлось сыграть сыночка-переростка, от которого все ждут только пакостей и проказ. Впрочем, сыночек в зеленом костюмчике оказывался самым обаятельным из всех героев. Хулиган и шалопай Тони, в коротеньких панталончиках, c детской улыбкой и умильными глазками, протяжно произносящий своим басом «Мама», становился «любимцем публики», оттесняя любовные перипетии главных героев на десятый план. Эта самая публика ждала каждого появления Тони, который с азартом пугал любимую мамочку разбойниками и с глубоким отвращением целовался с кузиной. Простоватый, но не глупый Тони в финале отчаянно пытался освободиться от сюртучка, а вместе с ним и от поднадоевшей семейки, и ее опеки.

Самому актеру этого сделать не удалось. Хотя, казалось бы, именно сейчас ему впору приняться за серьезный драматический репертуар. Но, к сожалению, следующая семейка, куда попал А. Строев в этом сезоне, хоть и была привлекательной во многих отношениях, а постановка С. Спивака, как всегда, отличалась глубокой человечностью и идеализмом человеческих отношений, но сама пьеса А. Толстого «Касатка» не могла претендовать на художественную глубину.

Никаких особенных затрат от зрителей эта постановка не требует — смейтесь себе на здоровье. Да и по сюжету все понятно — кто кого «к сердцу прижмет, к черту пошлет». Поэтому самое замечательное в этом спектакле — наблюдать за тем, как актер Александр Строев, тщательно и подробно выстраивая действие, одновременно позволяет себе играть со своим персонажем: выйдет из образа, походит вокруг, поглядит (что это за птица такая — Илья Ильич?.. ) — и снова назад, в образ. В этом смысле образцом явилась самая лирическая сцена в спектакле, когда Илья Ильич узнает свою Касатку (кажется, почти что украденная из «Семнадцати мгновений весны». Помните: голос Копеляна за кадром: «Они не виделись восемь лет», далее звучит лирическая тема, на первом плане — Штирлиц, задумчиво курящий сигарету и тоскливо смотрящий на свою жену?). В сцене спектакля не хватало только Копеляна. А так она была разыграна чисто и изящно, как шахматный этюд. Это было истинное наслаждение — видеть, как актер Александр Строев виртуозно и без нажима показывает каждое движение души своего героя, до абсолютной прозрачности и ясности ее.

Александр Строев действует на сцене легко, похожий на силача, перебрасывающего на арене с руки на руку пудовые гири, будто они сделаны из папье-маше. И хочется, чтобы однажды ему дали настоящий «драматический вес», он чуть-чуть растерялся от непривычности положения, потом улыбнулся — и взял этот вес, перейдя в ту минуту с положения «друга» на амплуа настоящего героя. Ибо, как было сказано вначале, он способен заполнять собой все пространство сцены, волей-неволей становясь центральной фигурой в спектакле. Низкий, чуть срывающийся густой бархатистый голос, буйная светлая шевелюра… И далее — по тексту.

Июль 1999 г.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.