I ВСЕМИРНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ ШКОЛ КУКОЛЬНИКОВ
О грандиозности запланированного на излете лета форума еще с марта кричали в многочисленных анонсах и пугающе помпезная формулировка «всемирный», и его перенасыщенная самого разного рода проектами программа.
«Всемирность» оказалась не столь страшной, поскольку слегка пообтрепалась о российскую действительность — некоторые из объявленных стран-участников (как, скажем, Иран или Белоруссия) если и прислали представителей, спектаклей не довезли.
Фестиваль же, в прямом значении этого слова — праздник, состоялся. Шумный, многолюдный, щедрый и на хлеб и на зрелища. Шутка ли: полсотни мероприятий зараз — такое и правда в пределах кукольного отечества впервые.
Основная часть программы была призвана наглядно продемонстрировать два десятка школ — их традиции и новые методики — как в законченных спектаклях, так и в презентационных представлениях этюдов и тренингов. То есть из фиксации деталей процесса обучения и его результата должна была сложиться портретная галерея учебных заведений, не требующая призов и оценок, но позволяющая заглянуть в наше кукольное будущее.
Такой установке захотели или смогли соответствовать далеко не все. К слову, с изумлением обнаружила на сайте Харкiвскаго державнаго универсiтету мистецтв панегирик выступлению собственных студентов, в котором утверждалось, что и фестивальной общественностью, и всеми питерскими (интересно, кто эти люди?) театроведами означенный показ был признан лучшим. Не стану разрушать столь прекрасного заблуждения и предоставлю возможность занимать, цитирую, «харьковской школе одно из почетных мест первенства на мировой кукольной арене». Как говорили в старину, пусть их!
Гораздо важнее, что большинство участников, к сожалению, представили на суд публики не полноценный портрет или хотя бы его попытку, а что-то одно: либо спектакль (в случае Берлина, Петербурга и Турку — несколько), либо презентацию, а то и «мастер-класс» в форме устного рассказа. И в итоге понятие о школе оказалось размытым, фрагментарным или однобоким. «Школа» — во всех смыслах, данных словарем иностранных слов, как учреждение, система, опыт, направление и даже комплекс обязательных упражнений — не вырисовывалась, не проявляла родовых признаков. И вопросы, возникающие, дабы перевести эскиз или набросок в цельную картину, выглядели наивно и не получали ответа.
«Ее чашка чая». Академия искусств (Турку, Финляндия). Фото Д. Пичугиной
В самом деле, к какой школе следует отнести Киевский национальный университет театра, кино и телевидения им. И. Карпенко-Карого, если он показал спектакль, созданный С. Брижанем (учеником М. Королева и В. Советова) и М. Николаевым, также выпускником ЛГИТМиКа, в Хмельницком театре и теперь повторенный с купюрами, требуемыми учебным процессом, на третьем актерском курсе? Нелепо утверждать, что истоки четкой, почти идеальной как по режиссуре, так и в сценографии композиции — на Моховой, а робкое исполнение — это их, киевское. И все же… А «Петрушкина ярмарка», поставленная в Иркутском театральном училище преподавателем Петербургской академии А. Стависским, — это какая школа? Обаяние, азарт и музыкальность у студентов не отнимешь, а кто ответит за их беспомощность существования на сцене и откровенную безвкусицу в решении спектакля — Иркутск или Питер?
Высшая театральная школа им. Эрнста Буша (Берлин) привезла пять спектаклей, из них четыре «мимо» режиссуры как таковой. И чтобы определить, что это: концепция или промахи системы образования, — хорошо бы взглянуть, каким методом авторы к получившемуся результату приближались. Скажем, в моноспектакле «Шоу уродцев» актриса Т. Рояль, как бы пластична она ни была и буквально и психологически, не удерживает зал, явно рассчитывая, что это произойдет само собой, благодаря эффектной смеси приемов живописи, перформанса, инсталляции, актерского прессинга, эмоционального и весьма талантливого, и глубины темы (в основе вербального текста — исповедь псевдогермафродита), которая исчерпывается эпатажностью в первые же 10 минут действия. Тот же набор, плюс десятка три вещественных объектов и минус исполнительская выразительность (место страдающих гермафродитов заняли Блок, Достоевский и Метерлинк), фигурировал в спектакле «Покойники — народ неважный». Стоит ли по двум работам делать вывод, что отказ от драматургии в Берлине принципиален и влечет за собой принципиальный же отказ от режиссерской конструкции? Или просто (как это со всей очевидностью просматривалось в спектакле «День рождения») мастер слабоват? Если первое, то это концепт, хотя и чуждый нашей школе, если второе — мы побратимы.
«Берем разбег». ЕГТИ (Екатеринбург). Фото Д. Пичугиной
Студенты Екатеринбургского государственного театрального института показали тренинг «по работе с руками» «Берем разбег», претендующий, и заслуженно, на то, чтобы стать самостоятельным спектаклем и, если бы не трагический уход С. Жукова, визитной карточкой его мастерской. 45-минутный марафон образов и сюжетов, здесь и сейчас создаваемых из ничего прекрасно обученными, пластически одаренными и сценически культурными (что немаловажно) ребятами, стал счастливым откровением фестиваля. И именно в силу его достоинств повис в воздухе вопрос: а как у вас с куклами?
Получи мы на него ответ в форме еще одного показа, выводы о том, каков сегодня собственно кукольник и завтра — театр кукол, вряд ли бы серьезно изменились. Театр этот «не кукол». Ибо совершенно очевидно, что современный студент театральную куклу как таковую не любит, не понимает, не владеет ею, не знает ее и о ней. Перестановка этих глаголов или выбор одного из них вполне может характеризовать отдельную школу. Как и почти полное отсутствие на фестивале спектаклей традиционной формы, где кукла существует «сама по себе». Их, не считая петрушек, было два (!). Чудесный, в прямом смысле слова, поскольку в финале 10-минутного действа с помощью современной техники зритель обнаруживал себя величиной с ладошку посреди игрушечной сцены, спектакль "Оплакивание"/"Lacrimoza" (Берлин) восхитил и неофитов и профессионалов. Но в шуме восторгов отчетливо слышалась реплика со шварцевской интонацией: «А марионетка-то не ходит…».
То же, но про «трости» могло быть произнесено о «Маленькой Бабе-Яге» Нижегородского театрального училища имени Евг. Евстигнеева, где тростевая кукла, чья пластическая выразительность поистине безгранична, дергалась и то и дело проваливалась под грядку. То, что будущие артисты не увлеклись спектаклем, ширма и персонажи которого выглядели как реконструкция постановки 1959-го примерно года, не удивительно. Но не заинтересовались они и возможностями куклы.
О возродившихся и народившихся петрушечниках скажу кратко: повальное увлечение освоением пищика к оному не привело, но позволило невольно, а скорее, сознательно забыть о ритме и динамике героя уличной комедии.
То есть студенты и их педагоги уходят от самого трудного — реализации себя в кукле, предпочитая театру кукол театр с куклой. Эксперименты в его бескрайних просторах всегда плодотворны, потому что первая же находка — метафора, покоряющая простотой или множащая смыслы, не суть, — всегда эффектна. Большинство на этом поиски и заканчивают, считая найденное необходимым и достаточным.
«Шекспир-лаборатория». СПбГАТИ, Мастерская Р. Кудашова при БТК (Санкт-Петербург). Фото Д. Пичугиной
Необходимо же многое. Необходимо чувство меры: перебор деталей отключает восприятие, причем и у актеров тоже. Спектакль Варшавской театральной академии «Обычные вещички», вещичками перегруженный, тому пример. Необходима внешняя культура — актер-то открыт, а подлый сценический свет обнажает все, что не продумали, не учли, посчитали неважным. Печальные примеры приводить не буду, большая часть их в работах аlma mater. Необходимо понимать, почему герой появляется в виде носового платка, старого патефона, детали гапита или живого человека.
Проще говоря, необходимо просто соблюдать театральные законы и только. Тогда театр остается театром, хотя и не имеет подходящего названия. Как называется театр, в котором брутальные красавцы булавками разыгрывают сцену «Ромео и Джульетты» в представлении мастерской Р. Кудашова «Шекспир-лаборатория»? Или в случае со спектаклем «Ее чашка чая» Академии искусств (Турку, Финляндия), где чеховский «Дядя Ваня» трансформирован в монолог Сони Серебряковой? Неулыбчивая девушка в кисейном платье накрывает стол к чаю, расставляет стаканы в серебряных подстаканниках, обозначая: Астров, папа, дядя… И вот по белой скатерти пробирается персонаж, сложенный из пустого чайного ситечка и грозди спитых чайных пакетов. Персонаж, без сомнения, чеховский. Затем он же превращается в нелепую тень на белом полотне. И так далее… далее… Девушка в белом плачет над белой скатертью. Этот спитой, чайный старик несомненно кукла. Но что он без ее живых, читай, драматических, чаяний?.. Если учесть, что я играю смыслами увиденного по-русски, а текст на деле произносится по-английски эстонской актрисой на финской сцене — как назвать такой театр? Очень хочется пафосно выкрикнуть: кукольный! Но нет, поскольку существует он по другим законам. Слово «синтетический», запущенное в обиход не сегодня, и по сей день ровно ничего не объясняет. Точнее всего будет что-нибудь подобное существующему в рабочей терминологии художников «кукла „рука в голове“». Что-нибудь вроде «предмет в голове».
Это не хорошо и не плохо. Это такой театр. И за ним будущее, если есть голова и есть предмет.
Ноябрь 2010 г.
Комментарии (0)