Идея осуществить «Фиделио» в реальных
декорациях единственного в России Мемориального
музея истории политических репрессий «Пермь-36»
родилась пару лет назад (кстати, на Дягилевском
фестивале) у Георгия Исаакяна и английского режиссера
Майкла Ханта, имеющего большой опыт спектаклей
на открытом пространстве и в исторических местах.
Хант и стал постановщиком, а интернациональной
команде пришлось осуществлять проект невероятной
сложности, в котором приняли участие около
600 человек, включая массовку-волонтеров.
Всего восемь спектаклей, сыгранных в июльский
зной, взорвали пермскую блогосферу (в ее культурной
части) и стали предметом активных обсуждений,
подтвердив значимость и актуальность проекта.
Люди получили впечатления самого невероятного
свойства, совершив необычное путешествие. Причем
не только в географическом смысле — «Пермь-36»
находится в ста километрах на север от краевого
центра. Бетховенский «Фиделио» в пермском варианте
вышел своего рода экскурсом в мировую историю
политического террора. А в эпоху бесконечных
фальсификаций и ревизий прошлого прозвучал еще
и серьезным предостережением.
Само действие для тех, кому удалось попасть
в число зрителей, началось еще в салоне автобуса:
фильмы о театре, о постановке, о музее «Пермь-36»
дали необходимую настройку. А у входа в лагерь
уже был настоящий интерактив: бушевал митинг
сторонников осужденных, женщины с портретами
репрессированных мужей и отцов кидались ко всем
с просьбами найти «своих». На КПП зрителей брали
в оборот охранники (автоматы из реквизита, овчарка —
настоящая) и уже не выпускали до самого конца действа,
подгоняя окриками: быстрей! не растягиваться!..
Сюжет из эпохи французской революции (перенесенный
Бетховеном в Испанию XVII века) о преданной
жене, переодевающейся охранником
тюрьмы и спасающей от гибели своего мужа —
узника и жертву интриг, на Западе не раз
разыгрывали в реалиях века
авторам, которые не пошли по самому простому
пути и не стали превращать персонажей оперы в советских диссидентов, энкавэдэшников
и вертухаев. Смешав исторические эпохи, они
явно рассчитывали создать вневременной контекст
и охват событий. Еще до вступления музыки зрителей
проводили сквозь барак, где артисты массовки
разыгрывали сцены из лагерного быта: одни спят
на нарах, другие едят баланду из металлических
плошек, в третьем помещении — что-то вроде
лагерной музыкальной самодеятельности. И сразу
вслед — начало оперы, на деревянном помосте рядом
с клумбой разыгрывается идиллическая картинка
семейной жизни тюремщика Рокко.
В течение всего представления (практически
пять часов!) реальность зловещего места за колючей
проволокой, страшная сама по себе, вступала и в кон.
фликт, и во взаимодействие с причудливыми арт-
инсталляциями Шарлотт Скин Кэтлинг. Главные
герои появлялись в костюмах, крой и детали которых
сочетали элементы старины и современности (Фагиля
Сельская). Артисты хора напоминали то пленников
нацистских застенков, то узников «Гуантанамо». При
этом во всех одеяниях и деталях постепенно и яростно
нарастал оранжевый цвет той самой американской,
печально известной тюрьмы. Откровенная, порой
раздражающая оперная условность и острое чувство
сгустка реальных событий — эти противоположные
ощущения находились в постоянной сшибке. Одним
из самых пронзительных фрагментов постановки
стал хор узников, ненадолго выпущенных на свежий
воздух (хормейстер Владимир Никитенков). Когда
сквозь разделенный надвое строй публики прогоняли
колонну бегущих рысцой зэков в полосатых робах,
один из которых «навечно» оставался лежать на земле,
по спине ползли мурашки. Совсем рядом — колючая
проволока, вышки с охранниками, лица зэков,
кажется, абсолютно подлинные. И несущаяся ввысь
музыка венского классика.
Сцена из спектакля.
Фото А. Завьялова
Собственно, с партитурой и ее адекватным
озвучиванием были связаны, пожалуй, главные
проблемы проекта. Открытое пространство, напичканное
техникой (видеомониторы, камеры,
радиомикрофоны,
усилители), публика и оркестр,
постоянно меняющие диспозицию, — все это соз.
давало невероятные сложности для дирижера Валерия
Платонова, солистов, хора. Заказать в Англии
аппаратуру за несколько миллионов евро для театра
оказалось нереально, ограничились лучшим из того,
что есть в Перми. В итоге задачу качественного звука
команде звукорежиссера Пола Эш-Брауна удалось
решить далеко не сразу и не во всем. Действие
оперы разворачивалось в самых разных местах
лагерной зоны, и музыка, лишенная непрерывности,
с длинными паузами, да еще под натиском необычных
визуальных компонентов иногда неизбежно отходила
на второй план. Но ведь и проект этот менее всего
напоминал концерт на свежем воздухе. В отличие
от западно-европейских опенэйров, главная цель
которых — доставить удовольствие респектабельным
туристам, здесь господствовали совсем другие эмоции.
Вместо приятного вечернего времяпрепровождения —
изнурительная дневная жара. Не комфортный
отдых в креслах, а непрерывная многочасовая
сутолока в перемещающемся людском потоке из
250 человек (ровно столько заключенных вмещал
обычный лагерный барак). На каком еще оперном
представлении в антракте вас накормят простой едой
из полевой кухни? А потом, ошарашенных, отправят
в полукилометровый марш-бросок к зоне строгого
режима, где и пройдет второе действие оперы. Заставят
пережить ужас ключевой сцены в тесноте полутемного
барака, чтобы затем вывести на свет божий
и осчастливить бетховенским финалом освобождения
и воссоединения: обнимитесь, миллионы!
Театр предложил два состава исполнителей, в том
числе и на главную роль. Опытная Ирина Крикунова
легко преодолела все сложности вокальной партии
Леоноры, а молодая Екатерина Орлова подкупила
искренностью и актерской живостью. В звучании
многих сцен, особенно ансамблевых, при всех
трудностях был достигнут необходимый уровень
мастерства, и в течение всей обратной дороги больше
всего хотелось еще раз услышать эту музыку, от
начала до конца. Мужественный спектакль-поступок,
внятный нравственно-этический жест, гражданская
акция — проект «Фиделио» можно обозначить как
угодно, но ничего не состоялось бы, не будь мощного
художественного воздействия. Именно музыка,
Бетховен придали всему происходящему необходимую
глубину, объем и высший смысл.
Пермь—Екатеринбург
Комментарии (0)