Должен сказать, что чувство растерянности
и почему-то вины после ухода Виктора Павловича
у меня в душе сохраняется. Он так внезапно и незаметно
ушел, что нельзя не думать о том, насколько
хрупка жизнь. А жизнь художника, артиста — она
особенно, вдвойне и втройне, хрупка.
Мы с ним работали только в одном спектакле,
«Таня-Таня». Всего из двух небольших монологов
дяди Вани, персонажа, которого играл Виктор, там
сотворилась вся судьба очень одинокого, пронзительно
одинокого человека. Думаю, тот, кто сам не прочувствовал
одиночества в такой же степени, не смог
бы настолько глубоко в этой роли существовать.
Я очень нежно люблю этого артиста и человека
и буду любить всю жизнь.
С Виктором Павловичем я познакомилась еще до
прихода в Театр на Васильевском. Мы вместе работали
во Всероссийском объединении «Творческие мастерские». И уже тогда он поражал меня тем, что мог
на сцене «пахать» за двоих, троих, четверых — его
мощной актерской энергетики хватало на всех! Рядом
с ним партнеры могли просто отдыхать.
Виктора Павловича всегда отличала удивительная
органика, соврать он не мог никогда! Даже «наигрывая» в капустнике, делал это так, что невозможно
было ему не поверить. Когда он выходил на сцену
— это всегда было удовольствием для зрителей,
удовольствием для партнеров. Не могу сказать, что
к партнерам он никогда не «придирался», но если делал
замечания — всегда по делу. Я люблю комедии,
но комедийный жанр, может быть, не очень хорошо
чувствую. И подсказки Виктора Павловича были потрясающими.
Это тут же «выстреливало», давало реакцию
зала! При этом Палыч был очень деликатен —
он никогда не лез в режиссуру, хотя как актер многое
предлагал в репетиционном процессе. Я слышала, что
у него были мечты о постановке спектакля, задумки…
Фантазия у него была просто неуемная. Он был мастером
эпизода — обязательно придумывал для своего
персонажа интересную фишечку, которая могла
быть даже в костюме.
Я обожала его работы в разных спектаклях:
и в «Последней жертве», и в «Еврейском сватовстве»,
и в «Ночи перед Рождеством»… С ним связаны два
таких ярких эпизода моей актерской жизни, о которых
не рассказать невозможно.
Однажды, когда мы с ним вели диалог в «Еврейском
сватовстве», из-за кулис внезапно вышел подвыпивший
зритель и уселся между нами. Я даже не
знала, что, играя спектакль много лет, могу до такой
степени растеряться — онемела и пошевелиться не
могла. А Палыч совершенно спокойно обыграл ситуацию,
аккуратно вывел за сцену «заблудившегося гостя» и там уж просто спустил с лестницы! Мне показалось,
что прошел час, а на самом деле он вернулся
через несколько секунд, и мы доиграли сцену.
В тот раз он показал чудеса самообладания и взаимовыручки
уже не впервые. Еще раньше, когда мы
только въехали в это здание и играли водевиль «Любовь
втроем» (такой несерьезный спектакль, который
шел больше двадцати лет и пользовался бешеным успехом
у зрителей), во всем театре внезапно погас свет.
Палыч в этот момент был один на сцене, где по сюжету
должен был переодеться в женское неглиже. И вот,
в кромешной темноте, при полном зале, он ни на секунду
не вышел из роли, сочинял что-то, читал стихи, выстраивая
по краю сцены рампу из свечей, которые принесли
реквизиторы. Он настолько органично продержался
около семи минут в таком комическом градусе,
что я за кулисами вместе со сбежавшимися реквизиторами
и администраторами хохотала чуть ли не громче
зрителей в зале! Кассиры рассказывали, как один из
зрителей после какого-то следующего спектакля пришел
к ним выяснять: почему спектакль сократили, почему
не было той, поразившей его, «сцены со свечами»,
посмотреть которую он привел своих знакомых?
Каждый раз, когда вспоминаю эти случаи, думаю:
Боже мой, ну почему я так не умею?
Как актриса я не могу не завидовать по-хорошему
такому чувству юмора, пониманию самой его сути.
А Палыч и в человеческом отношении был таким
— всегда подаст руку, поможет. Настоящий человек
и мужчина.
Умерла Люба, и он не захотел жить…
Помню, как он впервые познакомил меня с ней. Это
было в актерском фойе Театра Эстрады, где мы, актеры
недавно созданного театра Сатиры на Васильевском,
играли свою «нетленку» — «Любовь втроем». В кресле
напротив гримерки Аркадия Райкина сидела миловидная
женщина. Он подвел меня к ней и сказал: «А это
моя жена — Любовь Ивановна Цихонина». Именно так
и представил — старомодно и трепетно, как представляли
наши деды наших бабушек.
Любовь Ивановна, Люба, Любочка работала в Театре
Эстрады. Мы часто играли на этой площадке, пока
не отремонтировали нашу нынешнюю. И Люба каждый
раз смотрела спектакли, а потом разбирала их, иногда
разносила «в пух и в прах», не щадя самолюбий. Она
была замечательной актрисой, но в силу определенных
обстоятельств вынуждена была оставить актерскую
профессию. Почему это случилось, я до сих пор толком
не знаю, Витька не любил об этом говорить, а я не
любопытствовал особенно. Дружили мы с ним с первого
и до последнего дня, не докучая друг другу, но и не отказывая
друг другу в помощи, когда требовалось.
Е. Рябова (Девушка), В. Шубин (Дядя Ваня). «Таня-Таня».
Фото из архива театра
Они с Любой работали в провинции, кажется, в Кемерово,
потом он некоторое время работал в Омске или
это было наоборот, не знаю, повторяю: он не рассказывал
о себе много… Может, еще и поэтому мы подружились,
я ведь тоже одиннадцать лет проработал в Омске.
А может, просто потому, что он был полным тезкой
моего отца, тезкой моего сына и моего однокурсника
и лучшего студенческого друга?..
Не знаю…
Когда мы поехали на первую чеченскую войну в составе
фронтовой бригады нашего театра, а потом вернулись
назад живыми, я попросился побыть у него
дома, потому что не мог ехать к себе, страшно было.
И мы остались у него, трое суток не выходили, разве
только за очередной бутылкой водки. Тогда я спросил
у него: «Ну я-то понятно почему поехал, причина известная,
а тебя-то чего туда понесло?» «Чтобы тебе не
так страшно было», — ответил он. И трое суток эти
с нами была Люба, она слушала наши рассказы, переходящие
порой в плач, а то и в бред, и успокаивала нас,
как могла, и кормила нас, и спать укладывала, понимая,
какой стресс перенесен ее мужем и его другом.
Пять лет назад, когда Люба была уже неизлечимо
больна, мы поехали на гастроли в Новосибирск. Он
звонил ей каждый день или, если не мог, через день. Ей
предстояла операция, и, видимо, она понимала, что бесполезная,
но решилась и попросила об одном: чтобы
подождали приезда Витьки. Он приехал домой, и операцию
сделали. Я в это время был на юге, в Николаеве.
Позвонил им, и он сказал, что все прошло хорошо, а она
сказала, что Витя приехал — это главное и теперь ей ничего
не страшно. А через небольшое время она умерла
в страшных муках.
Операция не помогла…
Когда я вернулся из отпуска, он ее уже похоронил.
На могильном камне он велел написать ее годы жизни
и свои — с открытой датой.
Я сказал тогда: «Витька, побойся Бога!» Он ответил:
«Если бы он был, он не дал бы ей так мучиться».
Он так сказал и стал умирать…
Люба умерла, и он не захотел жить…
Комментарии (0)