О СПЕКТАКЛЕ

Этот спектакль Виктора Рыжакова можно было
бы назвать так же, как давний любимовский:
«Павшие и живые». Все мы, живые, сегодняшние,
бесконечно далеки от павших почти семьдесят
лет назад героев романа Астафьева, и требуются
сложные режиссерские ходы к той эпохе,
к тем людям. В то время как официальная идеология
пытается использовать Великую Отечественную
войну в качестве консолидирующей
общество национальной идеи (ведь чем-то нужно
народ объединять, а любовью к футбольной сборной
— не всегда получается), художникам особенно
важно искать свои, серьезные, честные и трудные,
а не победно-гладкие пути к освоению этой
темы. В спектакле, лишенном натуралистичности
и иллюстративности, тем не менее выражено искреннее
и взволнованное отношение современных
молодых людей к теме павших.

Рыжаков не допускает на сценическую площадку
никакого быта. Выразительные средства спектакля
предельно условны. В черном пространстве
малой сцены МХТ — почти белый квадратный пустой
помост, над ним — летающая белоснежная занавеска,
на заднике — черный экран. Черно-белое
кино. И это объяснимо: молодым московским актерам,
красивым, сильным, здоровым и, слава Богу,
не знающим, что такое постоянный голод и лютая
стужа, нисколько не похожим внешне на измученных
астафьевских доходяг, смешно было бы играть
впрямую, от себя, «по правде». Фальши и наигрыша
было бы не избежать. Поэтому режиссер ищет
более сложные ходы от актера к персонажу, тонко
выстраивая связь между личностью исполнителя
и его ролью. Возникает взгляд не просто издалека,
а, можно сказать, из космоса. На темный
задник время от времени транслируется маленькая
медленно вращающаяся квадратная картинка:
беззвучная видеотрансляция происходящего
на помосте. Кажется, что в беспредельном космическом
пространстве носится одинокая планетка
людей, жители которой бессмысленно уничтожают
друг друга… После расстрела братьев Снегиревых
на экране появляются плавающие в невесомости
фигуры космонавтов в шлемах и скафандрах. Человек
— крошечная частица космоса, заброшенная,
беззащитная. Или человек — маленький камушек,
похожий на миллионы других камней на дне моря,
над которыми пробегает прозрачная волна, — это
один из визуальных рефренов спектакля (компьютерная
графика и визуализация — Владимир Гусев).
Интересно то, что дистанция, остранение только
усиливают, в конце концов, сопричастность. Этот
прием работает на эмоциональную включенность
зрителя, которого не стараются специально напугать
ужасами кровавой и грязной изнанки войны,
разжалобить «жизнеподобными» страданиями.
Приемы иные, театрально-условные, а прошибает
по-настоящему.

Сложна партитура движений: на небольшом
помосте единым организмом живут два десятка
человек. Визуальная красота, как и красота чистейших
юношеских голосов, становятся контрапунктом
исследуемой истории, кровавой, жестокой,
несправедливой. По ходу спектакля возникают
разные и вроде бы не совсем уместные
песни — романс «Я встретил вас», казачья песня
«Пора молодцу жениться», лейтмотивом звучит
«Балалаечка», армянские песнопения. Среди персонажей
— армянин Ашот, но здесь тоже не иллюстративная
логика: странное иноязычное пение, гортанные звуки и вселенская тоска «работают» на тот самый космический масштаб, который задан в спектакле. И в самом финале поют знаменитый
вальс «На сопках Маньчжурии»: «Забыть
до сих пор мы не можем войны, и льются горючие
слезы…». Эти слова, я думаю, точнее всего передают
мысль, художественно выраженную в «Проклятых
и убитых».