А. Чехов. «Записные книжки».
Театр «Студия театрального искусства» (Москва).
Режиссер Сергей Женовач,
художник Александр Боровский
Когда читаешь записные книжки Чехова, входящие
в один из томов его собрания сочинений, то кажется, будто это явление какого-то нового, экспериментального
жанра, над которым работал писатель.
Наблюдения, мысли, афоризмы, наброски, серьезные
заметки и одновременно поиск смешных еврейских
фамилий для водевиля — все это, напечатанное через
интервал, производит впечатление какого-то рок-н-ролла XIX века. Мы застаем большой ум на кромке
жизни, когда он еще не переработал впечатления бытия в окончательные кристаллы художества. Записные
книжки Чехова прелестны, остроумны, полны
жизни — но они, в отличие от писем, говорят «о других». Личность автора в них не обнажена. В записных
книжках Чехов предстает полностью экипированным,
особенно не забудьте про пенсне: острое зрение,
насмешливость, беспощадный анализ. Все это
направлено на мир обыденности, как то самое ружье,
что обязательно выстрелит. В записных книжках Чехова
гудит житейское море, плавают эскизы разных
лиц, физиономий и морд — поэтому определенную
притягательность для театра здесь увидеть можно.
Но, конечно, очень пытливым взглядом.
По отношению к Мастерской П. Фоменко Студия
театрального искусства Женовача — действительно
студия, в настоящем смысле слова, то есть ищущая
молодая поросль, побег (не побег от «бежать», а побег
как порождение!) большого академического театра.
Коим и является Мастерская Петра Фоменко. Не
бессчетные «академические» театры, у которых бюрократическим
путем образовалось это слово в названии,
а именно Мастерская Фоменко создавала
эталон, канон, образец, была источником правильных
форм — что и является «академическим». Женовач
идет рядом, но ищет нехоженых путей. Не «Братья
Карамазовы» Достоевского, но «Мальчики», не
«Левша» или «Леди Макбет Мценского уезда» Лескова,
а «Захудалый род», не «Три сестры» или «Чайка» Чехова, а «Три года» и «Записные
книжки» — то есть классика,
но не зачитанная и не заигранная.
«Записные книжки» в СТИ — это
оригинальная композиция, сочинение
самого театра. «Мерлехлюндия
в двух частях». Исполняют
«мерлехлюндию» двадцать два артиста (многофигурные спектакли всегда
полезны театру:
налаживают ансамбль), более всего напоминающие
симфонический оркестр — здесь любое соло
кратковременно и погружено в общее звучание. Реальный
же оркестр играет во время антракта в фойе,
когда зритель может полюбоваться персонажами, то
есть прелестными актерами СТИ, одетыми по моде
времен Чехова, в светлые летние одежды.
Сцена из спектакля.
Фото из архива театра
На сцене выстроена деревянная терраса (художник
Александр Боровский), закрытая-замкнутая со стороны
зрителя. Всю ее занимают огромный длинный
стол и стулья, так что разместившиеся там актеры более
всего напоминают пассажиров корабля, плывущего
по житейскому морю. Это, собственно, и есть
«русский ковчег», наполненный чеховской интеллигенцией,
которая говорит обрывочными фразами из
«записных книжек» Чехова. Спектакль состоит из микросценок,
микроспоров, микростолкновений — но
чаще из маленьких исповедей, самоотчета «на миру».
Вроде бы собрались на юбилей саркастического, скептического
и хронически обиженного на мир трагика
Тигрова (Алексей Вертков), но через мгновение юбилей
превращается в похороны, и нервная дама закатывает
картинную истерику (дама-драма — Анастасия
Имамова). Вот барышня (Мария Курденевич) решила
как следует выпить и поделиться прямо со зрителями
горестями своей женской жизни — но тут же
ее сменяют сердитые холостяки, явно склонные к женоненавистничеству.
Несколько раз к террасе подходит
Путешествующий (Григорий Служитель) — загадочное
лицо, не нашедшее себе места в жизни, нелепый
чудик вроде Епиходова. «Вумная дама» (Татьяна
Волкова) грезит о жизни за гробом, когда мы скажем
о земном существовании «то были прекрасные видения
», а эффектная актриса с трагическим лицом (Мириам
Сехон) разыгрывает с усмешкой драму своей
жизни, делая вид, что это не о ней речь, а о какой-то
там несчастной актерке. Все откровенны и при этом
замкнуты, говорят поэтично и остроумно — но будто
совсем не о том, о чем хотелось бы сказать на самом
деле. Во втором действии начинается дождь, вода капает,
стучит по крыше террасы, напоминая нам о «чеховском
настроении» и усугубляя тона «мерлехлюндии», состоящей, однако, из разнообразных, живых и в значительной мере шутливых человеческих проявлений.
Все эти доктора, студенты, актеры, критики, гимназисты,
дамы вумные и эмансипированные, беременные
и одинокие — не свиные рыла, не монстры
из той же «Свадьбы» Чехова, не самодовольные обыватели,
ненавистные автору. Это люди напряженного, острого самосознания, склонные к полной честности
самоотчета — что одно было мило Чехову в людях.
Это думающая интеллигенция, замкнутая на себе,
лишенная всякого влияния на жизнь своей «казенной
страны». («Россия — страна казенная», афоризм
из «Записных книжек».) Она поэтически преображена,
нарядно одета, изъясняется чеховскими фразами,
это, если иметь в виду «букву», — никак не мы (знаем
мы, как выглядит и говорит за столом нынешняя
интеллигенция!). Но вот дух, тонкий дух умной печали
и общая музыка милой и обреченной жизни — это
родное и трогательное.
Мужчины и женщины спектакля разобщены,
у них нет понимания, они говорят каждый о своем.
Столько кругом интересных мужчин, а милая барышня
с рюмочкой бродит совсем одинокая, и грустным
облачком неуслышанного призыва повисает в воздухе
ее реплика — «лгать и брать взятки это дурно,
а любить — это никому не мешает…». Но мгновенный
укол жалости к несчастной тут же проходит — на смену идут другие настроения, другие реплики.
Слишком пристально и подробно мы не рассмотрим
ни одно лицо — потому что перед нами не отдельные
лица, но как будто общее тело, наделенное общей душой.
Драма этой души в том, что она ничего толком
не знает о своем предназначении и о жизни «там и потом
», вне террасы, за гробом, вдали — может быть, на
другой планете? Зачем же тогда нужна эта жизнь, нелепая,
странная, где надо много есть, покупать квартиры,
иметь детей и следить, чтоб и они много ели
и покупали квартиры, а зачем все это — Бог весть.
Сцена из спектакля.
Фото из архива театра
У «русского ковчега» в СТИ несколько неожиданный
эпилог. В конце второго действия ковчег погружается
вниз, под сцену, и наверху оказывается славный
молодой человек, так сказать переросший житейское
море. Это актер Игорь Лизенгевич, вдохновенно
читающий рассказ Чехова «Студент» — целиком. Мы
покидаем забавное поле игры с чеховскими заметками
— это уже не пестрый сор повседневных наблюдений,
а именно кристалл художества. В нем речь идет
о студенте, оказавшемся ночью наедине с простым
народом и рассказывающем у костра историю апостола
Петра. Так искренне и духоподъемно, что народ
плачет и понимает суть этой вечной радостной
трагедии, ощущает связь далеких времен со своим тяжелым
существованием. Это уже не исповедь, а проповедь,
и здесь становится ясно, что СТИ, со своими
березками у входа, актерской чистотой тона, серьезностью,
литературностью, — имеет некую мысль. Это
давняя интеллигентская мысль об особой духовности,
не противопоставляющей себя церкви, но идущей
рядом. Цепь такая: Евангелие — русская классика
— театр. Серьезный литературный театр, постоянно
думающий о смысле жизни и формирующий
таковую же публику.
Такая линия всегда была в нашем театре и всегда
давала плоды — но… Попробую объяснить, почему
«но». Театр соединяется с проповедью — но ненадолго.
Потому что он в полном смысле слова «от мира сего». Вот я, прожженный театральный зритель,
я сижу в СТИ, и мне все решительно нравится,
я могу оценить музыкальную чистоту и прелесть
общего тона актеров, тем не менее я бы посмотрела
на Алексея Верткова и Мириам Сехон в больших ролях,
хоть в том же Чехове, и меня, как рыбу на крючок,
можно поймать на старинный смысл театра (переживание
вместе с героями). А на проповедь, даже
талантливую, я ловлюсь плохо. Скажу совсем прямо: это своеобразное «лютеранство» СТИ меня несколько
смущает. Пока что «священная серьезность» учительства
и проповедничества, основанная на «священных
книгах», соединена в СТИ с великолепным
театральным искусством. Но что, коли она возобладает?
Не поблекнут ли живые цветы актерских дарований
(а их в СТИ десятки!)?
Впрочем, мои страхи, конечно, преувеличены. «Записные
книжки» зритель смотрит с неослабевающим
интересом и живо реагирует на ум и меткость авторского
слова. Необычный Чехов добыт СТИ с интересного
«кругового» захода, непрямым путем, но это
Чехов, с его строгостью, насмешливостью и могучей
воспитательной дланью. Думаю, что сегодня в Москве
вряд ли сыщется труппа, где 22 человека так точно
и прекрасно понимали бы друг друга, — так что
«русский ковчег» по версии СТИ плывет бодро и обязательно
куда-нибудь доплывет. Доброго пути.
Ноябрь 2010 г.
Комментарии (0)