Международный фестиваль-школа современного
искусства «Территория», поддерживаемый Администрацией
Президента РФ и известный в народе
как фестиваль Кирилла Серебренникова, в свой
пятый, юбилейный год состоялся под знаком содружества
«Берлин — Москва». Проще сказать, на
этот раз прошел без скандала, под сенью немецкой
благонадежности. Привезли знаменитого «Гамлета» Томаса Остермайера, уникальную группу
Rimini Protokoll со спектаклем «Карл Маркс: Капитал.
Ч. 1», а также хореографическое действо в постановке
работающей в Берлине латиноамериканки
Констанцы Макрас, хоть и названное «Ад на земле», но в сравнении с хореографией Алана Плателя
(в его спектакле «VSPRS» на «Территории»-2007 давали
коллективную мастурбацию) прямо-таки диетическое.
При содействии немецких товарищей была выверена
и программа мастер-классов, лекций, кинопоказов
и т. п., адресованная театральным студентам
из российской глубинки, ежегодно, числом
около сотни, отбираемым с помощью анкетирования.
Вытащить их на неделю из привычной среды,
свести с мастерами, показать новое кино, нашумевшие
зарубежные спектакли, словом, помочь расширению
их сознания посредством приобщения к актуальности
— генеральная идея фестиваля-школы
«Территория».
Ранее случались, конечно, перегибы. Сложность
в том, что актуальное искусство со школой по определению
плохо соотносится. В нем все пока под сомнением,
нет проверки временем, значит, и эталонов
нет — а без эталонов какая школа? Намеренно
провокативные средства воздействия (натуралистические
акты совокупления, испражнения, насилия
и т. п.) — в порядке вещей для тех, кто в теме.
Взрывная негативная реакция на провокацию входит
в условия игры — как сильное сиюминутное переживание.
Нужны новые формы? Нужны. Но на
неподготовленную голову все это может подействовать
как перечеркивание личности, разрушить веру
в прекрасное. Учредившие «Территорию» энтузиасты
поначалу на радостях круто взяли, действуя
по принципу «большого скачка»: вывалили самое-
самое — без серьезных разъяснений, без комментария
оппонентов. Максимум шока — и будь здоров,
школяр. До общественности глухо доносились
какие-то вопли прибывших со студентами педагогов,
истерики каких-то студенток, потом и отдельные
СМИ выразили недоумение. В ответ последовало
запальчивое интервью Кирилла Серебренникова,
и выяснилось, что отныне «Территория» переезжает
из Москвы в продвинутую Пермь. Впрочем, через
год вернулись.
Сцена из спектакля «Гамлет».
Фото В. Луповского
Надо бы разъяснить, почему «Территория» укоренилась
в сознании народном как фестиваль Кирилла
Серебренникова, хотя председателем оргкомитета
там Евгений Миронов, а зарубежные
спектакли, легко догадаться, предлагает член оргкомитета
критик Роман Должанский. Произошло
это не только потому, что пристрастия Серебренникова
к актуальному искусству широко известны
и ясно, что рулит именно он. Глубинная причина —
заинтересованность друг в друге фестиваля и человека.
Серебренников нуждается в солидном, при
поддержке Кремля проекте, потому что при всех
своих талантах и амбициях ничего существенного
(фонд, театр, академия) пока не возглавил. Кремлевский
фестиваль нуждается в Серебренникове,
потому что тот победоносен, как танк, и начисто
лишен чистоплюйской интеллигентской брезгливости:
танки грязи не боятся. Кто создан для власти
и идет к власти, тот не оглядывается на безмолвных
свидетелей, он смотрит поверх голов.
Тут показали по ТВ сентябрьскую встречу Дмитрия
Медведева с деятелями театра, так на нее
почему-то не пригласили Фоменко, Гинкаса, Женовача,
Райкина, многих главрежей, а позвали Серебренникова,
который ничем особо выдающимся
в области театра себя пока не зарекомендовал,
кроме обещания поставить «Околоноля», усадили
по левую руку Президента, в одном ряду с Олегом
Табаковым, Марком Захаровым и Евгением Мироновым.
Он моментально внес предложение: давайте,
мол, учредим Национальный институт театра,
построим, говорит, театральное Сколково. То есть
тут нового типа искренность. Сердечная готовность
помогать только той власти, которая за модернизацию,
потому что он и сам за модернизацию, ну
так совпало. Словом, фестиваль и человек буквально
созданы друг для друга. Как сказал первый зам.
руководителя Администрации Президента Владислав
Сурков, «фестиваль-школа „Территория“ призван
познакомить молодежь с основными тенденциями
современного искусства. Администрация
Президента РФ обращает особое внимание на подобные
проекты, поскольку воспитание молодежи
является приоритетом государственной политики».
То есть «Наши» и «Территория» в одной линейке.
Все-таки правильно мне муж говорит: «И чего
прицепилась к человеку!» О чем ни пишу — все выходит
Серебренников, как в том анекдоте про автомат
Калашникова. Что, действительно, плохого —
привозят за казенный счет ребят из провинции,
они же тут общаются не с Кристиной Потупчик!
Выставка театрального плаката, вечера клубной
музыки, мастер-классы Чулпан Хаматовой, Евгения
Миронова, Ларса Айдингера… А какие лекции! Томас
Ирмер, доктор наук, автор множества книг о театре,
приезжал с лекцией о новой немецкой драме
(эх, жаль, поздно узнала), в буклете подробно расписан
план: от Хайнера Мюллера и фильма о нем —
через ранние
и Сара Кейн) на М. фон Майенбурга и Ко — до новейшего
времени («немецкий провал») с перечислением
неведомых мне имен… Эта лекция могла бы
стать отличным комментарием к прошедшим на фестивале
читкам пяти немецких пьес, но ее, если уж
придираться, почему-то поставили до читок и отвели
ей всего три часа, включая время на переводчика.
Сами читки проходили не в аудитории, а в потрясающих
уголках Москвы. Я была на одной, студенты
из Ярославля читали «Камень» М. фон Майенбурга.
Представляете — старый шлюз на Яузе, белый
портик, плеск воды, шорох шин, милицейское
оцепление, чуть поодаль автобус с ОМОНом… Немного,
конечно, отвлекаешься от пьесы, да и слушателей
маловато, но ведь перформанс! Строго говоря,
в перформансе важен комментарий, и хорошо
бы потом устроить обсуждение (и ОМОН бы, может,
пригодился), а не постояли да разошлись. Но, как
говорили великие, во всяком порядочном деле похвально
стремление, а успех во власти случая.
Сцена из спектакля «Карл Маркс: Капитал. Ч. 1».
Фото В. Луповского
В трех безумно разных спектаклях из Берлина выявилось
сходство. Выяснилось, что актуальный театр
по-немецки обязательно включает в себя а) об.
личение существующей власти, б) отрицание театра
как такового. Отсутствуют: внятная история, прослеженная
по принципу начало—кульминация—развязка;
полнокровные, в развитии и взаимодействии,
образы; в двух случаях из трех нет даже актеров-
профи. Присутствуют: упорная нацеленность на
принесение пользы обществу; открытый или иронически
завуалированный протест против политики
государства.
«Гамлет» Томаса Остермайера сделан в яростной
эстетике рок-концерта. Гамлет (Ларс Айдингер) —
отвязный, выкладывающийся до кровавого пота
лидер группы. Не то припадочный, не то под кайфом,
он ревет, хрипит, падает мордой в стол, в пол,
в сырой могильный холм, вываливается в грязи, наваливается
на публику, силой харизмы заставляя ее
петь; сует всем в нос видеокамеру — и на экране-
занавесе, напоминающем золотой дождь, проявляются
лица, лица… Над ним, конечно, не заплачешь,
но оттопыришься как следует. Остальные персонажи
на подхвате — их играют (обозначают) пятеро,
с неимоверной скоростью меняя маски. Президент,
жена президента, администрация президента,
премьер-министр — одним отточенным штрихом
(вот оно, германское чувство формы!). Блескучий
шевелящийся занавес выносит их на сцену и сметает
со сцены — моложавых, спортивных, ухоженных;
костюм, часы, ботинки — все продумано, все
недешево. Политика — это дорогое шоу. Стильная,
в темных очках Гертруда за свадебным столом президиума
исполняет по-французски песенку другой
жены президента — Карлы Бруни, призывно изогнувшись,
эротично приблизив губы к микрофону.
Власть — это сексуально.
Только вот сын президента чисто по-человечески,
негламурно жирный. Ларс Айдингер на глазах у зрителей
— по-брехтовски — прицепляет себе живот,
но глазам не веришь, кажется, он таким и уродился.
У Брехта, которому наследует Остермайер и в плане
острой гражданственности, и в плане неприятия
имитации жизни, есть такие строки про Гамлета:
«вот наконец пришел в негодованье / так долго колебавшийся
толстяк». Толстяк, да. Но процесс колебанья
с переходом в негодованье отсутствует: ему
еще до откровений папы-призрака обрыдло это шоу,
в котором он сам завяз по уши. Быть в этом дерьме
или вообще не быть — вот в чем вопрос. Смерть как
конец кривлянью, как высвобождение — вот и ответ.
Поэтому не труп на трупе привычно громоздится,
а просто умирают люди — штучно, каждый
по-своему, посреди внезапно остановившегося рок-
концерта, в печальной задумчивости.
Но динамика процесса отсутствует. Вместо Гамлетова
осознанья и просветленья, вместо развития
интриги — концертная смена эффектных картинок
(Гертруда ведьмински превращается в Офелию,
сдирая с себя парик, как скальп; Полоний
убит полоснувшей по занавесу автоматной очередью;
утопленница Офелия возникает на экране —
завернутая в целлофан, вся в бликах, и т. д. и т. п.).
Картинки множатся, бьют по нервам, но смысла
не продвигают и по всем театральным законам
должны бы за два с половиной часа без антракта
вызвать зевотную скуку. Но зритель сидит не шелохнувшись.
Спектакль заряжен какой-то сильной
эмоцией, рискну предположить — личной эмоцией
постановщика. Вопрос, которым глава гостеатра
«Шаубюне» Остермайер терзает толстого Гамлета,
— его личный больной вопрос. Авангардист
на казенной службе, еще бунтарь, но уже худрук,
успешный в плане карьеры, но обремененный талантом,
он сам завяз в ситуации, когда нельзя не
идти, но невозможно пойти — видали мы бунтарей,
пошедших в большие начальники (и не потому
ли, прости меня Господи, став главным, в 34 года
повесился талантливый Петр Лебл?). Именно энергия
самоубийственного отторжения власти пронизывает
и держит «Гамлета».
Сцены
из спектакля «Ад на земле».
Фото В. Луповского
Напротив, «Карл Маркс: Капитал. Ч. 1» группы
Rimini Protokoll сделан в сухой эстетике лекции.
Но с диковатым юмором, трудно доходящим до
простой русской головы. Заходишь — библиотечный
стеллаж во всю сцену, а на полках, вперемежку
с томами основоположника, сидят реальные стариканы,
в смысле — не актеры. Один все улыбается
и делает входящим ручкой — его, молодого, потом
покажут на висящем тут же учебном экране: еще без
очков и седин, он снимает штаны и какает на богатый
ковер, протестуя против накопления капитала;
теперь это видный китаист — и иногда вдруг что-то
говорит по-китайски. Здесь же сильно сутулый и бородатый
ученый-марксист, глава Института экономической
истории Академии наук ГДР вплоть до его
закрытия, он сыплет цитатами насчет прибавочной
и меновой стоимости, а ближе к концу ласково, том
за томом, снимает с полок «Капитал. Ч. 1» и передает
в зал каждому зрителю (триста посадочных мест),
«кирпич» по окончании надо вернуть.
Пожилой латыш, бывший советник по культуре
президента Латвии, по-русски поведал историю про
маму, которая в голодный год не обменяла его, младенца,
на столько-то буханок хлеба и один бидон молока.
А дядя лет пятидесяти, пролетарий, рассказал,
как двенадцать лет осуществлял превращение денег
в капитал на игровых автоматах, просадил все и теперь
помогает игрозависимым при христианской
общине. Финансовый гений вроде нашего Мавроди
очертил схему своего дьявольского обогащения —
все по Марксу, я заслушалась, но выяснилось, что это
прикол: настоящий «Мавроди» уже в тюрьме, а перед
нами автор книги о нем. Еще там была переводчица
средних лет, до сих пор потрясенная скромностью
и простотой в быту нашего Б. Ельцина (она переводила
его мемуары). И симпатичный студент-бельгиец,
возмущенный тем, что столько отличных продуктов
эксплуататоры просто выбрасывают, — сам он питается
исключительно с помоек и на этой базе уже открыл
с друзьями-социалистами столовую для бедных.
Кстати, на спектакле была моя знакомая, аспирантка
психфака МГУ, из состоятельной семьи, так
выяснилось, что и она по убеждению готовит себе
еду только из отличных овощей, оставленных торговцами
на рынке. Это я к вопросу «Берлин — Москва». Понимаете? У нас тоже есть социалисты, но
их в театре не показывают. Наш документальный
театр — это либо зеки, либо изнасилованные девушки
или в этом роде (артисты, разумеется). Чтоб
облиться слезами сопричастности. А здесь люди те
же, что в зале, и постановщики (Хельгард Хауг, Даниель
Ветцель) как черт ладана бегут сиюминутных
эмоций, немецкая машина на слезах не работает.
Спектакль политически заточен, но тщательно
замаскирован под социологическое исследование.
Никакого обличительного пафоса — разве что покажут
очередной перформанс китаиста, который
принародно сжигает на площади денежные купюры,
в молодости — марки, а на совсем недавней
съемке — евро. Да еще в центре там слепой от рождения
обаятельный парень, любитель раритетного
винила; работал редактором на радио, теперь —
в call-центре. Ну и причем здесь «Капитал»? Да вроде
парень хочет выиграть миллион в телевикторине.
Или тут метафора общечеловеческой слепоты?
«Ад на земле» прост как правда, выплеснутая
Берлину в лицо подростками-иммигрантами. Постановщик
Констанца Макрас — уроженка Буэнос-Айреса, и вот уж где эмоции! Власть представлена
ражим охранником, и это единственная роль.
Остальные участники, обитатели проблемного берлинского
района Neukoelln примерно от 8 до 19 лет,
играют сами себя. Как в терапевтической «психодраме», где посредством игры человек избавляется
от душевной травмы. Лолиты из третьего мира,
кто в хиджабе, кто в шортах, с помощью простейшей
хореографии, наивного пения, а то и корявым
детским монологом рассказывают, какие гады эти
взрослые мужики. Особенно поразила меня одна
испанка лет семнадцати (или турчанка?): толстая-
толстая, быстрая как ртуть, гибкая — хоть «шпагат», хоть «мостик», она излучала животную женственность,
при этом робко мечтая о красивой любви.
Их танцевальный дуэт с Охранником… ох, нет,
какой там «танцевальный дуэт»! Я потом сходила
на мастер-класс Констанцы, сама она заболела, но
актер, игравший охранника, показал базовые элементы
ее хореографии студентам — те через полчаса
уже переняли эти странные кувырки и перевороты,
напоминающие о зародыше в утробе. Да,
так вот. Он ее изнасиловал и выбросил, как мусор.
Короче, ад на земле — это когда ты молод, красив,
полон сил, но никому на свете не нужен, потому что
смуглей, чем надо, и не умеешь пользоваться ножом
и вилкой одновременно. Этот вывод напрашивается
сам собой, не подумайте, что там какие-то страдания.
Спектакль очень заводной и веселый, зал
бурно реагирует, а мальчишки в ответ еще яростней
отжигают свой дворовый брейк-данс.
Все три замечательных немецких спектакля, будь
то «рок-концерт», «лекция» или «психодрама», отличает
по-эстрадному открытый посыл в зал. Актеры
как будто идут стенкой, плечо к плечу, не отвлекаясь
друг на друга. Все направлено на зрителя,
сделано для пользы зрителя и происходит в присутствии
зрителя. (Айдингер—Гамлет, заслышав треньканье
телефона в зале, тут же отключился от Призрака,
сбросил градус высочайшего на тот момент
напряжения и приложил ладонь к уху: «Алле?».)
Все не относящееся к поставленной задаче отброшено.
В «Гамлете» за ненадобностью купирован мотив
сверхъестественного, отсутствует тайна. В «Капитале» люди рассказывают о себе, но человечески
остаются абсолютно закрытыми: кто они, какие
они — это не по делу, важен факт. Не раскрываются
и подростки из «Ада», слитые воедино в социальном
протесте. Мы — другие, нам бы все о душе.
У нас социально-политические проблемы решаются
в основном через «Вишневый сад», и складывается
впечатление, что по-другому уже нереально. Ну
хоть издали посмотреть.
Ноябрь 2010 г.
Комментарии (0)