Среди персонажей, созданных Чеховым, есть целая вереница людей нелепых, судьба которых по сути дела трагикомична. Никто не помнит имени и отчества Епиходова, но каждый знает, что он — 22 несчастья. Или Чебутыкин, которому только кажется, что он существует… Да и сам Дядя Ваня, который «мог бы стать Шопенгауэром»… Или Шарлотта: «Кто я, зачем я — неизвестно…». Наконец, Сорин — человек, который хотел, да так и…
Если бы Антон Павлович был знаком с Ольгой Савицкой, то наверняка ее образ украсил бы эту чеховскую галерею созданий божьих, никак не способных адекватно вписаться в окружающую их действительность.
Театроведов, занимающихся проблемами сценографии, у нас не так уж и много. Да и сама эта специализация не так уж давно возникла. И Ольга Николаевна была из тех, кто так или иначе специализацию эту развивал. Вариантов реализации тут немного, ведь эта проблематика связана с сугубо профессиональными вопросами, которые не вмещаются в формат «общекультурных» журналов, а тем более — газет, особенно сегодняшних. Что же оставалось? Книги и преподавание. Но тут вступал в противоборство с миром идей мир материальный.
Проблемы повседневности и быта Ольгу не занимали. Нет-нет, она никогда не была белоручкой или ленивицей (скорее — наоборот), но просто ее глобальная поглощенность высокими думами и идеями постоянно отодвигала решение материальных вопросов на второй план, на «потом». Часто эта ее черта, из которой многое проистекало, воспринималась окружающими как безалаберность или даже необязательность. Между тем более обязательного человека в вопросах, связанных с профессией, встретить сегодня трудно. Оказавшись на больничной койке с абсолютно бесперспективным диагнозом, она, будучи членом экспертного совета «Золотого софита», продолжала по вечерам ходить в театр, чтобы досмотреть премьеры сезона. А буквально накануне кончины составила отчет со своими рекомендациями и попросила передать его в СТД. Наутро ее не стало.
Я почти уверена, что и в тот последний свой поход в театр, войдя в зрительный зал, она первым делом (как всегда!) вынула блокнот и принялась старательно фиксировать решение сценического пространства. Таких блокнотов у нее были, наверное, сотни. Анализу подлежали не только удачи, но и сценографическая невнятица. В идеале размышления над этими многочисленными примерами должны были послужить материалом для монографии. Но ее написание год от года отодвигалось… Когда закончились годы учебы в Питере, Ольге Николаевне пришлось вернуться на Украину — долгие годы труднейшего быта, ибо жить пришлось в загородном доме без каких-либо удобств. О публикациях оставалось только мечтать. И все же время от времени они появлялись.
При малейшей возможности она старалась вырываться в Питер. Чаще всего поводом для приезда становилось участие в работе жюри того или иного фестиваля. К обсуждениям спектаклей Савицкая готовилась очень тщательно. Почти всегда речь ее превосходила всякий мыслимый и немыслимый регламент, потому что она, похоже, в этих своих выступлениях проверяла на публике те тезисы, которые предполагала разрабатывать в книге. Но актерской братии, которая приходила на такие обсуждения, чтобы послушать прежде всего о себе, ее рассуждения о премудростях сценографической «науки» были мало интересны. Да и сама она, чем дальше, тем больше, становилась питерскому театральному сообществу «чужой», хотя бы потому, что приезжала все реже и реже…
И вдруг — решилась переехать в Питер совсем, чтобы теперь-то (на пенсии) погрузиться в работу над монографией с головой. При почти патологическом неумении вести какие-либо дела (оформлять необходимые бумаги, добиваться приема у чиновников и т. д. и т. п.) переезд отнял неслыханное количество времени и сил. Тут уж никакой одесский юмор, который ей был свойствен, не спасал.
Никогда не забыть мне один из ее последних звонков.
— Лена, вы, помнится, из медицинской семьи. Не скажете, что делать — у меня что-то живот разболелся. Я решила кефирчику попить с недельку, а живот все равно не проходит.
— Оля, вызовите врача!!!
— Да ничего страшного. Это мои старые гастритные дела. К тому же у меня еще нет прописки. Надо до дому смотаться, мне, кстати, пенсию еще не переоформили, что-то там с гражданством не то.
— Оля, сейчас можно обследоваться и без прописки.
— Но это же страшно дорого, наверное. Ой, у меня тут что-то на плите подгорает, я вам перезвоню.
А потом, к моему удивлению, мы встречались где- нибудь в театре, и на мой вопрос: «Как вы себя чувствуете?» — она отвечала какой-нибудь шуткой и начинала говорить о своей книге, которую давно задумала и теперь уже вот-вот начнет всерьез писать, как только разберет коробки с вещами и немножко придет в себя.
Ни тому, ни другому, ни третьему так и не суждено было случиться.
Оля… Помню её в начале 70-х. Судя по всему, в её жизни мало что изменилось с тех пор. Такая хорошая, сама неустроенная вечно, но постоянно кого-нибудь опекала и поддерживала.
Не вижу даты — когда это произошло?
Вчера позвонил Борис Владимирский, знавший Олю с одесской юности. А потом питерского студенчества.
Напомнил что у нее день рождения, прислал ее юные фотографии, кое-что я нашла и сама.
Все-таки какое хрупкое счастье — не отпускать человека в небытие, спасибо Боре: нашлось с кем вспомнить. «На земле подержите пока»)
Надо было натянуть тонкую нить между Америкой и Данией, чтобы вызволить Олю из темноты.
Оля ушла 15 лет назад , рак сжег мгновенно, она не успела опомниться и поверить.
За два года до смерти осуществила мечту, переехала из Одессы в Питер. У нее была крошечная квартирка рядом с метро Приморская. Совсем скворечник, птичье такое небесное жилье. Совсем безбытное.
Мы с датским мужем пришли к ней в гости , была очень морозная зима, а на столе у нее рай и лето.
Все сияло и горело: золотая хурма, рубиновые гранаты, курага, орехи , чай с медом. Не стол а просто ЦВЕТ ГРАНАТА среди снега и метели.
Под кроватью у нее лежали огромные папки и чемоданы. В них лежали ее картины.
Она училась в одесском художественном училище до ЛГИТМИКА, и я заставила её достать их и расставить вдоль стен. И больше не прятать. Придумать что нибудь.
Комната преобразилось : в питерский зимний скворечник мгновенно проникло синее море, изумрудная зелень лета. золотое одесское солнце и сама Оля, девушка с синими глазами, в которых тогда плескалось море и так и осталось плескаться в её автопортретах…
Через два года её не стало . Я чудом отыскала в почтовом ящике свой некролог в «Невском времени». Опубликую этот текст, вдруг кто-то ещё вспомнит Олю? Мы таким образом не сдадим её забвению.
***
«В изданиях, где печатала свои статьи искусствовед Ольга Савицкая, было помечено : кандидат искусствоведения, печатается в журналах «Современная драматургия», « Театр», «Московский наблюдатель», «Искусство Ленинграда», «Декоративное искусство СССР», в театральных изданиях России, Украины, Грузии, Молдавии, Белоруссии. Живет в Петербурге и Одессе.
Одесса и Петербург была главными городами ее жизни – об утраченном рае и родительском доме на берегу Черного моря тихо горевала, в Петербурге, чью культуру и образ замечательно отразила в своих работах, обрела дом- крошечную квартирку на Приморской – всего за два года до смерти. Этим летом, 16 июня улетела на какое-то новое гнездо.
В юности училась на художницу в Одесском художественном училище- остались ее картины, которые она возила за собой в папках и чемоданах- это был ее скарб и имущество. Другого не нажила, как и подобает в идеале настоящему художнику. На картинках остались Одесса, синее море, небо, деревья, и автопортрет – девушка с ярко-синими глазами.
С возрастом, в Петербурге синий цвет изменился на серебряный: Оля рано поседела, и в любой театральной толпе ее можно было узнать по ее серебряной голове..У нее был низкий энергичный голос, натруженные руки — как будто была каменщиком, а не искусствоведом, при этом носила чудные шляпки с пером, она и сама всегда была легче птичьего пера, у нее была легкая походка, артистизм и непоказное достоинство . И всегда- профессионализм высшей пробы.
Она писала о театре, людях театра, художниках.
О выставке Сергея Параджанова в Этнографическом музее когда-то написала: «Склад эмоций. Клад чувств».
Когда Оли так мгновенно и рано не стало, понимаешь – что эти слова можно абсолютно честно обратить к ней самой.
Все, что она написала в течение своей жизни об искусстве и людях искусства – это и есть потрясающий «Склад эмоций и Клад чувств», воплощенные в слове.
Она была верной хранительницей ценностей культуры своей- и не только своей- эпохи.Они записывала спектакли в своих блокнотах не словами, а рисунками- быстро набрасывала туда вязь мизансцен, фигурки актеров в пространстве. И .потом уже в своих статьях переводила картинки в слова.
Она сама была чрезвычайно человечески и художественно щедрым человеком- и умела ценить этот дар в других. Прежде всего – в художниках, которые были главными персонажами ее творчества.
Она была высоким профессионалом, и разбиралась не только в современном театре и живописи. Знала толк и писала об иранских миниатюрах, византийской мозаике, русской иконописи.
Оля считала, что искусство – это образ Рая, его неземного свечения..
С ее внезапной и ранней смертью может примирить только одно. К этому неземному свечению она сейчас ближе, чем мы.
Июнь 2010»
PS. На последней фотографии Оля среди других авторов Петербургского Театрального журнала стоит на детской площадке и подпирает плечом подкову. Белая ночь. Все живы и счастливы. Затерянный рай во дворике на Мойке.