На фестивале «Белые Столбы-2010» я оказалась как
сценарист. Как сценариста это место могло бы вдохновить
меня на создание хоррора. Территория Госфильмофонда
тщательно отгорожена от подмосковного
поселка, из белой снежной горизонтали поднимаются
белые же в черную крапинку столбы — березы.
Путь от гостиницы до кинотеатра занимает минуту:
эти здания, старательно скрывающие советское происхождение
за толстым слоем новомодной косметики,
глядят друг на друга. На вопрос, где, собственно,
хранятся гигантские кинофонды, последовал ответ —
под землей. Что ж… Могла бы и догадаться.
На фестивале в поселке Белые Столбы.
Фото из архива автора
Итак, сценарная заявка на хоррор могла бы выглядеть
так. Пустынные в обычное время березовые
аллеи в этот февральский понедельник наполнились
веселой кинематографической братией, торопящейся
с кинопросмотра на обед и с ужина на кинопросмотр.
Как только стемнело, на территории зажглись
низкие, освещающие лишь стволы берез, фонари…
Атмосфера таинственности располагала к лирическим
прогулкам, тем более что на открытии фестиваля
поили не только водкой, подавали и деревенский
самогон. Утром во вторник проснувшееся киносообщество
видит на белом снегу растерзанное, кровавокрасное
тело коллеги — служителя восьмой Музы…
Сжав зубы, оргкомитет принимает решение «всем
смертям назло» продолжать фестиваль. Местная милиция
сопровождает столичных гостей даже в туалет…
Но… страшные утренние находки повторяются:
во вторник — выпускница ВГИКа с перерезанным
горлом, в среду — повешенный на одной из берез старейший
кинодокументалист с вырезанной на груди
пятиконечной звездой, в четверг — иноземный специалист
по хронике с оторванной (и возможно, похищенной)
головой. Убийства лишены какой-либо
логики. Либеральные критики подозревают параноидальных
кинопатриотов, домодедовский участковый
— местного рецидивиста по прозвищу Саня Меченый,
ФСБ намекает на след Павла Косолапова, но…
Пара молодых архивистов чисто дедуктивным методом
выявляют настоящих убийц: герои вестернов,
маньяки, красноармейцы, американские ковбои, немецкие
полицаи, бескомпромиссные морские пираты и нацисты-ученые, вырвавшись из-под земли, «разминают
кости»: следуя своим жанровым канонам, выискивают
себе среди пестрого собрания людей точную
жертву.
Жаль, что давно уж миновали времена французской
«новой волны» и никто никогда и нигде не снимет
подобный хоррор, но, как и во всякой шутке,
в моей сценарной идее содержится известный намек.
Назвать Госфильмофонд — это подземное хранилище
отечественных и зарубежных фильмов, материалов,
срезок, негативов — уникальным — значит никак
не определить значения и специфики этого феномена.
Да, здесь есть почти все копии отечественных —
игровых и неигровых — кинофильмов. Здесь хранится
гитлеровский киноархив, вывезенный Георгием
Авенариусом из Берлина в 1945 году. В серых коробках
здесь спят картины, снятые национальными студиями
за весь период истории кино СССР. И сегодня
каждый фильм, произведенный на территории России,
опускает одну копию и негатив в подземное царство
под березами. Здесь трепетно хранят запрещенный
— за вопиющую антихудожественность — еще
в годы застоя шпионский хлам «Всегда начеку» Ефима
Дзигана и «Сладкую жизнь» Федерико Феллини.
«Окраина» Барнета по сценарию Константина Финна
стоит тут рядом с «Красным галстуком» Сухобокова
и Сауц по сценарию Сергея Михалкова. Здесь лежит
и советская, и немецкая хроника Второй мировой войны,
любимцы Сталина «Чапаев» и «Юность Максима»
и обожаемые Гитлером мелодрамы с Ольгой Чеховой.
Фишка в том, что друзьям и врагам Родины, отличникам
и двоечникам мирового кинематографа здесь присваивается
одно и то же звание — единица хранения.
М. Чехов (Дидье), Д. Девис. «Глупец из-за любви». Берлин, 1929 г.
Фото из архива редакции
М. Чехов на съемках.
Фото из архива редакции
Интересно, что бытовое равенство спящих в подземельях
коробок и бобин поддерживается на этой
территории идеологически: программа фестиваля-
2010 практически не предусматривала показа кинематографических
шедевров, зато предлагала колоссальный
разброс киноопытов разного происхождения,
возраста, природы и породы… Дух программы
и его букву определяла та же идеология равенства
«единиц хранения», поэтому за пять дней фестиваля
насыщалось скорее не эстетическое, а историческое
чувство кино. Как если бы мы, театроведы, съехались
вдруг, чтобы увидеть пензенскую «Нору» В. Э. Мейерхольда,
«Псишу» Юрия Беляева в постановке Федора
Комиссаржевского и оперетту «Микадо» Сюлливана,
где молодой К. С. Станиславский исполнял
партию Нанки-Пу.
Арт-директор «Белых Столбов-2010» и главный
идеолог-хранитель Госфильмофонда Владимир Дмитриев
в пылу дискуссии озвучил свое профессиональное
кредо: лучше положить жизнь на создание одной
грамотной библиографии, чем ста статей на тему «образ Сталина в отечественном кино». Камень, брошенный
в огород кинокритики, кажется, угодил в больное
место, Виктор Матизен немедленно парировал,
что печатать такие библиографии, равно как и толстенные
киносправочники (и тем и этим занимается
Госфильмофонд), — даром бумагу тратить. Как выяснилось,
такая полемика у коллег — дело обычное,
хотя для нас, театроведов, деление на историю, теорию
и критику привычно со школьной скамьи и живем
мы все, в сущности, мирно.
Впрочем, страсти киноведов вполне объяснимы:
кинематограф — страна контрастов. Гламурные
кинофестивали, собирающие медийные лица магнатов,
политиков, журналистов, модных див, прямо
на лбу у которых светится слово из трех букв —
VIP, — и скромные наряды и умные лица историков-архивистов,
азартно представляющих какую-нибудь
реставрацию чеховского рассказа «Трагик поневоле», — что между ними общего? Возможно, именно
поэтому фестиваль архивного кино так воинствующе
антигламурен и перенасыщенно содержателен. Кинопоказы
начинали в 10 утра и заканчивали практически
в полночь, и лично мне не хотелось пропускать
ни одной из программ. К тому же многие из них представляли
прямой интерес для меня как для театроведа
и театрального автора.
Год Чехова определил тематику программы «Чехов
энд The Tchekhovs». Сам классик, считая кинематограф мещанской безделкой, был бы, вероятно, немало
изумлен заявленной темой — «Чеховы и кино».
Ожидаемые кинодокументы — чеховский стол, чеховская
сестра и чеховская вдова, комментирующие распорядок
дня и рутинные привычки классика, новелла
«От нечего делать» — дипломная работа Сергея Соловьева
по чеховскому рассказу обернулись неожиданным
продолжением. Несколько немецких фильмов
с участием Михаила Чехова, его жены — племянницы
О. Л. Книппер-Чеховой — Ольги Чеховой, их дочери
Ады Чеховой и внучки Веры Чеховой заставили припомнить булгаковское «как причудливо тасуется
колода». Конечно, научная мысль приучена искать
эстетическое, а не биологическое родство, но чеховская
кровь — слишком важное вещество для нашей
культуры, и интерес к тому, как растекалась оно по
европейским просторам, — естествен.
О. Чехова
А. Чехова
Как известно, во втором десятилетии ХХ века
в роду Чеховых насчитывалось уже два гения: племянник
и дядя, актер и писатель, Михаил и Антон.
Браки Антона и Михаила водевильно симметричны,
племянник мужа женился на племяннице жены.
Брак Антона с Ольгой-тетей продолжался до самой
его кончины. Брак Михаила с Ольгой-племянницей
длился не более двух лет, и, когда в 1917 году девятнадцатилетняя
красавица, прихватив годовалую дочь
Аду, ушла от только-только взошедшей звезды МХТ,
актер ехидно заметил: «Ушла, а звонкую фамилию Чеховых
оставила. Хотела разделить со мной мою славу!»
Спустя 13 лет, в
немецкая киноактриса, и вправду захотела
разделить свою тогда еще скромную славу с только что
приехавшим в Германию Михаилом Чеховым — студия
«Чехова-фильм» специально для него запустила
картину «Шут своей любви» по пьесе известного французского
драматурга Анри Батая. Это был почти что
«семейный подряд», автором сценария выступил родственник
второго мужа Ольги Карл-Хайнц Яроши, художником
— друг Ольги, эмигрировавший художник-мхатовец
Андрей Андреев, режиссером картины была
сама Ольга. И надо сказать, кинорежиссером она оказалась
крепким и весьма профессиональным. Одна
из последних немецких немых комедий «Шут своей
любви», или «Раб своей любви», как именовалась она
в афише, была показана на фестивале.
Сценарий «Шута…» типичен для немой комедии:
богатый провинциал-винодел (Михаил Чехов)
внезапно воспылал любовью к «парижской штучке»
(Ольга Чехова) и, распродав имущество, переехал
в Париж в надежде покорить сердце светской львицы.
Увы, их знакомство привело лишь к тому, что винодел
был принят «при дворе» красавицы на должность
шута, получив прозвище Полише… Недвусмысленный
Полишинель смешит героиню и ее светских друзей,
что называется, сквозь слезы. Дальнейшие хитросплетения
сюжета не так уж и важны, разумеется,
Полише в конце концов вознагражден — его любовь
и преданность оценили, важно, что в этом, пограничном
для Чехова состоянии как в капле можно разглядеть
прошлое и будущее великого актера.
Пленка крайне недоброжелательна к внешности
Чехова: его размытые черты никак нельзя ухватить,
запомнить, лицо и пластика героя на редкость невыразительны,
его трудно отыскать в массовых сценах
начальных эпизодов… Но первый же сольный номер
— знакомство влюбленного винодела с героиней
— не оставляет сомнений: перед нами великий
Чехов. Кажется, что, обращаясь в шута, актер использовал
все свои комедийные «наработки»: перед глазами
как будто проходит виртуозная «сцена вранья»
из игранного в МХТ «Ревизора», во всяком случае,
пластика и мимика Полише заставляют вспомнить
знаменитое фото Чехова в роли Хлестакова. Гримаса
сменяет гримасу, а ноги и руки актера переплетаются
так, как будто не имеют костей… это создает ощущение
почти что воздушной пластики… Вся эта сцена
— знакомство героя и героини в дешевом парижском
кабачке, куда из взбалмошной прихоти поехала
капризная красавица Ольги Чеховой, — уникальный
кинодокумент, буквально запечатлевший комедийный
дар Михаила Чехова и его виртуозную технику…
Увы, в драматической части роли нет и доли того мастерства,
чеховская игра тяжеловесна, невыразительна,
не трогательна. На этом фоне выгодно выделяется
мастерство Ольги. Яркая бездельница и кокетка,
«неуравновешенное чудо в перьях» — это самоопределение
автора пьесы Анри Батая как нельзя лучше
подходит к тому, что являет собой киногероиня Чеховой.
Ее игре свойствен эксцентризм, и порой кажется, что
эта актриса прошла обучение в мастерской у ФЭКСов.
Но и мелодраматические сцены Чехова проводит
с редким обаянием, и обильные слезы, льющиеся из
прекрасных, чуть раскосых глаз, — органичны и, по
меньшей мере, трогательны. И главное — прекрасное
лицо Ольги Чеховой, на котором крупными буквами
напечатаны все яркие эмоции и простенькие думы ее
героини. Такое лицо — признак киноталанта и залог
будущей блистательной карьеры в кинематографе.
Кстати, оба они — и Ольга (в
(в
«продолжить образование и познакомиться с европейским
театром», однако для обоих это означало эмиграцию.
Для Михаила — вполне сформировавшегося
актера и режиссера с уже созданной театральной системой,
искавшего лишь место, где бы он мог воплотить
собственные идеи, и Ольги, фактически не знавшей
систематического образования красавицы, чьим
творческим занятиям никто в России не придавал значения,
— эмиграция означала разное. Если говорить
о карьере Михаила Чехова на Западе — по существу,
она удалась ему лишь в части театральной педагогики.
«Актерская мастерская», где в конце концов он построил
обучение согласно собственной системе, постепенно
стала общепризнанной американской актерской
школой, среди его выпускников голливудские звезды
М. Монро и Г. Пэк. Ольга же в
кинозвездой и ведущей актрисой Германии.
«Глазами женщины» (Ако-фильм, 1942, режиссер
К.-Г. Кюльб) — типичная немецкая мелодрама времен
Третьего рейха с Ольгой Чеховой в главной роли.
Сериальная суть картины не только не отменяет, но
и предельно обнажает талант Ольги Чеховой: убедительно
представив свою героиню юной девушкой, цветущей
женщиной и дамой «бальзаковского возраста»,
Ольга ухитряется очеловечить и индивидуализировать
самые банальные — любовь и разлука — повороты
сюжета и всякий раз подавать свой фирменный
знак — блестящие на глазах слезы — и профессионально,
и искренне… К сожалению, актриса нигде не выходит
за пределы жанра, об эксцентризме нет уже и речи,
ее исполнение можно назвать слишком правильным,
чрезмерно качественным, это — первоклассное мелодраматическое
чистописание… Идеальные, пожалуй,
чересчур «конфетные» лицо и фигура и, по-видимому,
похожие как близнецы роли не
озволили актрисе стать звездой
мирового масштаба. Марлен Дитрих,
Грета Гарбо, позже — Ингрид
Бергман, конечно же, более
серьезные индивидуальности,
каждая из них, помимо своей
женской сущности, вносила на
экран что-то еще, но и карьера
этих великих актрис разворачивалась
в иных условиях. Не вдаваясь в подробности
биографических перипетий Ольги Чеховой, ее связей
с верхушкой Третьего рейха и НКВД, о которых не пишет
теперь только ленивый, заметим, что ее кинематографический
талант в Германии реализовался вполне.
В. Чехова
Любопытно, что в картине «Глазами женщины»
роль дочери героини играет… дочь Ольги и Михаила
— Ада Чехова. Ее героиня, презирающая чувства
бойкая особа, сама не подозревая об этом, уводит
у стареющей матери последнего возлюбленного. Мелодраматическая
интрига и заурядность материала не
позволяют в полной мере судить об актерской индивидуальности
Ады. Кажется, что актриса, унаследовав
счастливую внешность матери, лишена ее яркого,
бьющего через край комедийного дара и сжимающей
сердце трогательности… На своего гениального отца
Ада не похожа ничуть. Она не так уж много снималась
в кино, главная карьера актрисы — театральная, после
войны Ада Чехова работала на сценических площадках
Мюнхена и, увы, едва отметив пятидесятилетие,
погибла в авиакатастрофе, оставив на руках матери
дочь Веру и сына Михаила.
Вера Чехова-Руст, дочь Ады и врача Вильгельма
Руста, не только продолжила традицию «Чеховы
и кино», но и стала в
Западной Германии. Она снялась в немецкой
новелле знакового европейского фильма «Любовь
в двадцать лет» (1962, режиссер М. Офюльс), к знаменитым
фактам биографии относится и бурный, но
краткий роман внучки Михаила Чехова с Элвисом
Пресли в 1958 году. Американская и немецкая бульварная
пресса щедро осветила это события, опубликовав
признания культового музыканта о том, что он
«был потрясен до основания души» и пережил «самые
дикие ночи» своей жизни.
Фильм «Хлеб ранних лет» по одноименной повести
Генриха Бёлля (ФРГ, «Модерн Арт Фильм», 1962,
режиссер Г. Весели) отчасти воспроизводит этот жизненный
эпизод, правда несколько в ином ключе. Правильный
и благонадежный молодой монтер, делающий
карьеру в нелегкое послевоенное время, внезапно выбит
из жизненной колеи встречей со странной девушкой,
совершенно случайно возникшей на его жизненном
пути. Гертруда — а именно ее играет Вера Чехова
— темноволосая красавица с узким породистым
лицом — вдохновляет расчетливого немецкого парня,
который вот-вот должен был жениться на дочери
хозяина фирмы, бросить все, что ему удалось построить
за эти годы: невесту, работу, деньги, дом… Нескончаемые
блуждания по городу, загадочное и одухотворенное
лицо Гертруды, ее тихий голос, произносящий
какие-то невнятные фразы, — вот и все, с чем остается
герой, собственно, это все, что ему нужно теперь
от жизни. Сделанный в эстетике французской «новый
волны», этот черно-белый фильм как нельзя лучше отражает
яркую индивидуальность внучатой племянницы
Антона Павловича Чехова — нервная и поэтичная,
породистая и интеллектуальная, сексапильная и недоступная
красавица со светлым взором и темными волосами.
Нина Заречная в первом акте «Чайки».
Вера много снималась, получала награды, в том
числе и «За вклад в немецкий кинематограф», и даже
побывала в СССР в числе гостей XIII Московского
международного кинофестиваля в 1983 году. Сейчас
ей 70 лет.
Так «чеховская кровь» растеклась по Европе и Америке,
но, разумеется, слово драматурга и беллетриста
Чехова распространялось стремительней, завоевывая
все новые и новые территории, и, увы, перед мощью
чеховского гения блекнут любые «хорошо сделанные»
биографии его потомков.
Фестиваль закончился, когда подземный дракон
не раскрыл и сотую долю своих сокровищ. И, похоже,
хранилища Госфильмофонда представляют собой
бесконечный ресурс, весьма полезный и для театральных
исследований. Где еще можно увидеть
живых мхатовских звезд 1910–1920-х или живого
Мейерхольда, сыгравшего в фильме Якова Протазанова
«Белый орел»? Кстати, в программе фестиваля
была показана десятиминутная реконструкция фильмы
1915 года «Беззаконие», главную роль в экранизированной
чеховской новелле играл Кондрат Яковлев
— первый российский исполнитель Порфирия
Петровича в спектакле «Преступление и наказание»
Суворинского театра… Остается только предполагать,
что еще лежит под землей…
Февраль 2010 г.
В публикации использованы открытки и фотографии
с сайта Леонида Милеева www.chehov-i.ru
Комментарии (0)