БЫЛ ЛИ ИОВ ШЛЕМАЗЛОМ?

Й. Рот. «Иов». Пьеса Л. Шехтмана по одноименному роману.
Молодежный театр на Фонтанке. Режиссер Лев Шехтман, художник Семен Пастух

Молодежный театр и приехавший из Америки режиссер спектакля
«Иов» Лев Шехтман добились невозможного: они сделали
из меня антисемита.

Этого я боялся с детства, и вот уже старость подходит, а никому
никогда это не удавалось.

Более того, в антисемита на моих глазах по ходу спектакля
превращались только что приехавшие погостить из Израиля его
коренные жители, петербургские критики еврейского, русского,
армянского и грузинского происхождения, а также актер академического
театра, много играющий положительных евреев.

Как же театру удалось невозможное?

Что нужно, чтобы вызвать резкую неприязнь к происходящему
на сцене?

Сначала нужно взять что-то многозначительное, библейское
и переосмыслить, как делает это сначала Йозеф Рот, а потом
Шехтман. Например, книгу Иова.

Для того чтобы переосмыслить, нужны образцы («Смотрели
бы, как делают отцы, учились бы, на старших глядя…»).

Не знаю, брал ли Рот за образец Шолом-Алейхема, но точно — соревновался с ним. Увы, Рот не Шолом-Алейхем, его осетрина — второй свежести…

Очень несвежа и режиссура. Шехтман точно делает кальку
«Поминальной молитвы», как будто никто не видел, не помнит
и не скажет…

Вот вам Тевье-молочник — а вот вам, гости дорогие, Мендель
Зингер — В. Кухарешин…

Вот вам жена Тевье Голда — а вот дородная и несчастная
жена Менделя, звать Дебора (А. Одинг). И честить мужа за безденежье
она будет точно так же, и стенать, и музыкально умирать
с воспоминаниями о Марке Захарове…

Фото В. Васильева

А вот и их многочисленные дети. У Тевье были девочки,
у Менделя в основном мальчики… Правда, абсолютные шлемазлы.
Немолодые А. Куликов и Р. Рольбин играют упитанных
неумытых подростков с глупыми лоснящимися лицами.
Еще есть дочь Мирьям (прелестная Е. Радевич), становящаяся
в танце с солдатами шлюхой и немотивированно сходящая
с ума много лет спустя и тоже в танце…

Кого не хватает в коллективном портрете дореволюционного
местечка? Русского соседа Степана, влюбленного в Голду?
А вот вам Семешкин, на телеге которого Дебора ездит
в город, а он к ней клеится…

То же, что у Шолом-Алейхема, время, те же, не побоюсь сказать,
песни, только спетые как-то фальшиво и нестройно…

Сам Шехтман мечется между «Поминальной молитвой»
и «Мариенбадом», никак не определившись: то ли довериться
претенциозной хореографии С. Грицая, занимающей четверть
сценического времени, то ли попросту сплясать «7.40»
в лучших традициях Молодежки…

В результате, когда он украдкой не тырит сцены из «Поминалки», герои или танцуют, или поют.

Эстрадные страдания еврейского народа длятся почти четыре
часа. Моисей скорее вывел евреев из пустыни, чем Шехтман
нас к каким-то смыслам.

Семья бросает маленького больного ребенка (хоть и говорил
ребе Деборе — не бросай, он выздоровеет и будет гением!),
уезжает в Америку за счастьем, старшие сыновья погибают
в мировых войнах, о поведении дочери и ее скорбном хореографическом
конце я уже сообщал.

Что хотят нам сказать, показывая, какие несимпатичные,
я бы сказал, поганые эти еврейские люди? Мол, с утра до ночи
Мендель молится Богу, а ребеночка-то бросил…

А с чего у него, бросившего ребенка, возникает бунт против
Создателя? Больного Менухима не Бог оставил, а папа родной,
долго радующийся комфорту заморской жизни.

И с какой стати в финале этот брошенный
когда-то Менухим является весь в белом
костюме и ставший гениальным музыкантом?..

Может, это, не побоюсь сказать, Иегуди
Менухин (даты рождения практически
совпадают, сын выходца из Белоруссии…)?

А раз так — бросайте, люди добрые, своих детей, они обязательно
станут музыкантами и приедут забрать вас из Америки
в Германию на концерт! Господь все управит. Глупая была Дебора,
которая считала, что надо сопротивляться обстоятельствам.

В. Кухарешин играет прижизненное собрание своих сценических
сочинений. Все это он с успехом демонстрировал в разных
спектаклях, теперь сложили кусочки прежних ролей, залудили
в калейдоскоп и крутят так, что рябит в глазах…

Чего категорически нельзя делать в спектакле про евреев?
Серьезно играть колорит.

Именно и только колорит долго и неприятно играют в «Иове». Почти четыре часа нам излагают сюжет, путая эпос с эстрадой, а Кухарешина с Леоновым, голося то по-русски, то по-еврейски и все время призывая помнить Иова. Я буду помнить!

Я буду помнить Тевье — «русского человека еврейского
происхождения иудейского вероисповедания», которого гениально
играл русский трагический актер Евгений Павлович Леонов.
И не позволял себе никакого колорита, акцента, никаких
пальцев за жилетку…

В «Иове» все длинно, все так необаятельны, что начинаешь
не любить всех мучающих тебя сразу (и персонажей, и режиссера…)
и становишься антисемитом…

Яду мне, яду.

Есть в спектакле один положительный персонаж. Некто
во фраке — человек с бородой — в исполнении зав. монтировочным
цехом А. Скумана. Он прекрасно молчит весь
спектакль.

Может, осуществить спектакль силами постановочной части
театра?

Иов — по-еврейски «удрученный, гонимый».

Мое удручение было столь велико, а гонимость так сильна,
что после спектакля я практически мог называться Иовом
и обо мне, о моих муках и долготерпении можно было ставить
спектакль. Я отдал театру много времени и сил. Но пока не вознагражден.
Вот жду.

Выйдя со спектакля, мы зашли в рюмочную со столь же
удрученным коренным жителем Израиля и выпили по 100 г,
вспоминая бутафорских козлов, стоявших на сцене и что-то
олицетворявших. Видимо, зрителей, пришедших на заклание.