Все зрительские впечатления, даже
самые потрясающие, обречены уйти
в глубины нашей памяти. Немногим из них дано многократно всплывать, покрываясь
особенной магической патиной — невозможностью повторения,
и, словно благодаря своей пленительной
нечеткости, становиться
со временем все более драгоценными.
И даже если встрече с таким впечатлением
предшествовали восторженные
анонсы и рассказы очевидцев,
она всегда непредсказуема.

…Однажды мы видим на сцене немолодого
худощавого человека в коричневых
брюках и футболке (что-то
вроде «прозодежды»). Человека зовут
Жером Тома. Мы уже успели прочесть,
что «во Франции его имя стало
синонимом нового цирка», что он
«сумел найти кратчайший путь к ребенку,
притаившемуся в сердце каждого
взрослого», что «его спектакли
дышат настоящей, живой поэзией», —
высочайший класс его исполнительского
мастерства для нас очевиден
и ожидаем. Представление начинается:
звучит аккордеон, человек делает
первые шаги в полумраке… Танцует?
Создает пластический образ? Играет
роль? Исполняет цирковой номер?
Пожалуй, все перечисленное сразу —
гипнотически ритмично, артистично,
виртуозно.

Жонглер намеренно начинает
представление
с циркового номера,
словно исполняя некую «обязательную
программу» под аккомпанемент
аккордеона (Сергей Осокин), жонглирует
булавами. Мы следим за их полетом,
пока не ощущая, что «союз звука
и жеста, который Жером Тома всегда
реализует в своем творчестве», уже
завладел нашими чувствами и будет
безраздельно править ими в ближайшие
60 минут. В руках у жонглера появляются
белые (на вид — бильярдные)
шары…

Сначала их три. Потом пять, потом,
кажется, шесть. А может, и больше. Со счета мы быстро сбиваемся — и забываем
о нем. И о том, что в этом необъятном
балтдомовском зале, как всегда,
холодно, и о том, что завтра на работу,
и о кризисе и недолеченном гриппе —
просто сидим с дурацкими счастливыми
улыбками на лицах и следим за
тем, как шары летают и катятся, танцуют
и рассыпаются, рисуют круги и зигзаги
в воздухе, чертят молниеносные
линии на планшете сцены. Они следуют
за мелодией (или мелодия следует
за ними?), то игривой, то лирической,
то патетически-мощной. Аккордеон
азартно демонстрирует всю широту
своего диапазона —
но в какой-то момент музыкант вдруг встает и удаляется со сцены. Жером Тома садится
на стул и жонглирует, отбивая
ритм шарами об пол — безупречно
четкий, стремительный, завораживающий.
Мы замираем. На минуту? Три?
Четыре? До тех пор пока аккордеонист
не возвращается на сцену и его
инструмент не вступает в музыкальный
диалог с ритмом, который диктует
жонглер.

А потом, уже убедившись в своей
полной гипнотической власти над залом,
Жером Тома достает из шкатулки
три белых перышка и затевает этакую
«игру в невесомость»: словно сам
освобождается от силы притяжения
и плавает в полумраке задрапированной
черным сцены, беспечно подбрасывая
и неожиданно ловко подхватывая
легчайшие пушистые «запятые».
Он играет и, кажется, на каком-то небывалом
волшебном языке разговаривает
с ними, ведет не совсем понятную
нам, но страшно интересную дружескую
беседу — как до этого с булавами,
шарами, аккордеоном. Как чуть
позже — с вопиюще бытовым, вульгарным
полиэтиленовым пакетиком.
Такие в маркетах выдают бесплатно
для мелких покупок — а в руках жонглера
он становится по-настоящему
художественным объектом, вызывающим
череду поэтических ассоциаций:
то с играми легкого теплого ветра,
то с подводными чудесами…

Как-то неожиданно представление
заканчивается… И мы вдруг понимаем,
что блистательно и вдохновенно
проживший на наших глазах
целый час, показавший нам вереницу
очаровательных масок и трюков
человек совсем ничего не позволил
узнать о себе. Но, кажется, о каждом
из нас успел выведать что-то хорошее
и даже сокровенное, заставив проявить
его в спонтанных, чистых, слишком
эфемерных эмоциях. Немного
грустно оттого, что они улетучиваются
так быстро…