«ПОВЕРНИ ГОСПОДИ КОЛЕЮ ЖИВОТА МОЕГО»

«СиНфония № 2» по произведениям Д. Хармса.
Театр «Lusores». Режиссер Александр Савчук

Абсурд не приживается на петербургской сцене.
Это касается и признанных классиков драматургии
абсурда — Эжена Ионеско и Самуэля
Беккета, и новаторов направления — Жана Жене
и Фернандо Аррабаля, и в особенности русских
поэтов-авангардистов начала XX века. Допустим,
Александр Введенский нашел своего почитателя
и чрезвычайно талантливого исполнителя — Леонида
Федорова (группа «АукцЫон») — в среде
питерского рок-авангарда. С Хармсом в некотором
смысле сложнее. Его произведения, построенные
в основном на «бессмыслице», вытекающей из
«алогичности человеческих отношений и ситуаций»
(Яков Друскин), театрально-драматичны, требуют
именно сценического воплощения.

За поиски театра Хармса взялась молодая команда
«Lusоrеs» во главе с Александром Савчуком. Странные
языковые формы и конструкции для «лузеров» — поле притяжения и пространство игры. Существуя
на грани фола, и в бытовом и в художественном
смысле, актеры в шутку называют себя «нищим»
театром. А с нищего — что возьмешь? Вот и прочерчивается
постепенно путь этого коллектива как путь
«безответственного» эксперимента. От ассоциативного
монтажа зарисовок перестроечной реальности
в «Losers XP» к «Двум Лазарям», построенным на
текстах русских апокрифов. В премьерной «СиНфонии № 2» создатели спектакля попробовали преодолеть
бытующий в визуальных искусствах стереотип
«веселого» Хармса, автора детских стихов и анекдотов
про Пушкина. У «лузеров» Хармс — философ,
мистик, богоискатель и мифотворец, ломающий
формальный порядок мироустройства и создающий
взамен новый, «поэтический».

Логика развития действия в этом спектакле —
это логика ритуала. Ритуал подразумевает разрушение
гармонии мира и последующее восстановление
исконного порядка вещей, «омолаживание»
космоса через хаос. Спектакль Савчука последовательно
погружает в «бессмыслицу», чтобы в итоге дать и зрителю и актеру возможность
прорваться к смыслу.

Режиссер остается верен себе.
В новой работе он продолжает начатые
еще в «Losers XP» эксперименты
с ритмом речи и пластикой мизансцен,
выстраивает композицию
на ассоциативном монтаже. Пространство «СиНфонии» — разобщенные
замкнутые микромиры, повисшие в темноте
небытия. «Лето. Письменный стол. Направо
дверь. На стене картина. На картине нарисована
лошадь, а в зубах у лошади цыган» — хармсовская
фрагментарная пространственно-временная протяженность.
Мир, словно незаконченная мозаика,
собирается из осколков, и каждому предмету в нем
соответствует свой кусочек бытия и свой хронотоп.
В спектакле действуют разные предметы: шары,
гипсовые слепки (носа, руки, ноги, груди), плюшевые
мишки, «идеальные» подарки и… персонажи.
«Идеальный» подарок — вершина хармсовского
предметоведения. В нем сосредоточена искомая
гармония мира. Идеальный объект состоит из равных
по весу шара и куба, прикрепленных с двух сторон
палочки. Он бесполезен в быту и ничем вроде
бы не примечателен. За исключением своей «уравновешенности». Шар=Куб. Равновесие — именно
его недостает этому миру, и оттого мир приходит
в движение. Главное «смещение», главный разрыв,
конечно, в области «живых» предметов.

П. Михайлов в спектакле.
Фото В. Гололобова

Персонажи в спектакле «лузеров», как и у самого
Хармса, — не совсем персонажи, а именно «предметы»
в хармсовском понимании этого слова. У персонажа
должен быть характер, он должен переходить
от счастья к несчастью и тем самым двигать
действие пьесы / спектакля. Двое юношей в черных
брюках и белых рубашках и три девушки в черных
платьях такими характерами не обладают. Есть
лишь их язык и действия в отношении других предметов.
Как язык, так и действия находятся в состоянии
распада. Язык — это слова, написанные Хармсом
(что само по себе означает деконструкцию бытовой
речи), при этом почти каждое предложение
произносится в различных интонациях, что предельно
остранняет реплики. Интонации и слова не
соответствуют совершаемым персонажем действиям,
а эти действия — интонациям, словам и действиям
партнера.

Персонаж сидит в углу сцены на корточках и беспрестанно
вертит головой, произнося: «Вас спрашивал
какой-то старик… А можно задать вам вопрос?
Вы веруете в Бога?» Девушка в черном вечернем
платье выпрыгивает боком из-за занавеса
и агрессивно, шепелявя произносит: «Не жнаю..
Тоже не жнаю… Шумашедший». Забавный и бессмысленный
диалог повисает в воздухе отдельной
маленькой пьесой, вслед за которой тут же рождается
другая — уже в ином вербальном и действенном
ряду. Так и выстраивается композиция спектакля — словно шарада, умело «недосоставленная»
из очерков, рассказов, стихотворений и диалогов
Хармса.

Начало спектакля — молитва. Но не традиционная,
а собственно хармсовская.

А. Прохорова, А. Савенкова в спектакле.
Фото В. Гололобова

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа

вчера я сидел у окна выставив ухо

Стихотворение это персонаж (Виктория Евтюхина) читает по большой белой книге как псалмы, одновременно прорываясь голосом через нарастающий
шум и скрежет музыкального ряда. Можно сказать
даже, что персонаж Евтюхиной — единственный
из всех несет в себе лейтмотив, образ. Существование ее на сцене возобновится лишь в финале, когда она будет читать «Звонить-лететь» — стихотворение, которое литературоведы называют «гимном абсолютного небытия». И снова в ее чтении — попытка
прорваться к «бытию». Она практически пропевает
удивительные хармсовские строфы, с невероятной
легкостью и любовью. Но любовь — контрапункт
в этой «СиНфонии», в основе же распад и механистичная точность ритма. Словарный ряд зацикливается, персонаж рефлекторно дергается, не в силах
сопротивляться языковому хаосу.
Чтоб утвердить ценность «человеческого», нужно
сначала полностью от него избавиться. Чудо спектакля «Lusores» в том, что им удалось достичь ощущения разрыва человеческих связей. Обессмысливание коммуникации как причина (следствие?) бессмысленности самого мира, его не-цельности. Этому
обессмысливанию, погружению в «бессмыслицу»,

и посвящена большая часть спектакля. Основным
способом включения в действие, как в истинном ритуале,
является ритм. Так, в сцене «Математик и Андрей
Семенович» девушка в черном открытом платье
проговаривает ритмически-монотонно слова Математика:

Я вынул из головы шар.
Я вынул из головы шар, —

при этом раскладывая вынутые «из головы» шары
в определенном порядке.

Другая девушка вторит ей:

Положь его обратно.
Положь его обратно, —

и подбирает шары один за другим также в определенной,
ей одной известной последовательности.
Эти вводящие в транс действия могут продолжаться,
кажется, бесконечно, и они похожи на ритуал.
Но здесь и возникает несоответствие,
которое с течением
действия становится
все очевиднее: ритуал
предполагает осмысленность,
создает сакральное
пространство. А замкнутая
цепочка: «раскладываю
шары — собираю
шары» не несет в себе никакого
смысла. Чтобы воссоздать
изначально разрушенную
цельность мира,
необходимо, по Хармсу,
божественное вмешательство,
а не бессмысленное
«с точки зрения вечности»
собирание шаров. Мир
спектакля предельно остранняется за счет подобных
действенных и семантических разрывов. Слова «скачут» сами по себе, циклически повторяются, словно
испорченная пластинка, — дурные, мучительнобессмысленные
повторения.

Апогея эта игра в «борьбу со смыслом» достигает
в сцене «О явлениях и существованиях № 1», где герои,
обсуждающие явление ложки на небе, неожиданно
переходят на бытовые интонации. И вот парадокс:
язык повседневности уже не кажется естественным.
В контексте спектакля он становится
странно-инородным. Вместе с тем алогичные, нарушающие
правила так называемого «нормального
» существования жесты, слова, интонации — уже
воспринимаются как свое. Этот момент спектакля —
словно маячок, который говорит о том, что погружение
в бессмыслицу произошло.

А. Савчук. Репетиция «СиНфонии № 2».
Фото В. Гололобова

Если верить Александру Введенскому, то подобное
проникновение в абсурд только и может дать
«чистый смысл». Александр Савчук все же не столь
радикален, чтобы оставить нас с «чистым смыслом»
наедине. В его спектакле гармония мира восстанавливается
религиозным путем. Проводником режиссерского
мессиджа становится таинственная белая
книга. Этот предмет сакрален — оттуда черпает актриса
хармсовские «молитвы» в начале спектакля.
Позже книга окажется наполненной множеством
белых шаров — эти шары и раскладывают участники
спектакля в «ритуальном» порядке. Их же потом
разбросают по сцене так, что они образуют звездное
небо — маленькую театральную вселенную. В финале
же светящаяся изнутри белая книга (в буквальном
смысле — ее подсвечивают каким-то чудным способом)
становится объектом притяжения всеобщего
молчания. Персонажи замирают вокруг нее, сидя
на коленях, в тишине. Тишина по Хармсу — совершенно
особая категория. Она обозначает сопричастность
человека явлениям, находящимся вне зоны его
понимания, то есть непосредственно некоему высшему
смыслу. В спектакле «лузеров» таким смыслом
является Бог, поскольку книга явно символизирует Книгу Книг или
любую сакральную книгу.
Разоблачение «бессмыслицы» через прикосновение
к божественному. В основе
хармсовского мифотворчества
безусловно лежит христианская
парадигма — потому
и ключ к нему удалось
найти в религиозном сознании.

Но не стоит думать, что
весь спектакль — игры ума,
хитрая головоломка смыслов.
Окончательный аккорд
сиНфонии дает выход
маленькой девочки, Ники
Савчук. Существование

ребенка столь безусловно и непосредственно, что
«переигрывает» всю условность предшествующего
действа. А когда Ника рассказывает знаменитый
хармсовский анекдот про монаха, что зашел в склеп
поздравить покойников с Воскресением Христовым,
только мертвый может не улыбнуться сердцем. Это
уже не умозрительное высказывание о жизни, а сама
жизнь — утверждение на сцене бытия над небытием.

Июль 2010 г.