Р. Вагнер. «Парсифаль».
Дирижер Даниэле Гатти, режиссер Стефан Херхайм, художник Хайке Шееле

«Это история чистого дурака, который учится распознавать
последствия насилия и, таким образом,
видит в них отражение своей собственной биографии.
Но спектакль развивается также и в культурно-историческом пространстве коллективных поисков
идентификации… эта опера — последний бастион
священного, в непосредственном смысле святого — как целостного», — так пишет норвежский режиссер
Стефан Херхайм, автор нового байройтского
«Парсифаля». Взяв за основу биографию самого
Рихарда Вагнера, историю Байройта, старую, новую
и новейшую, и историю Германии в целом, режиссер
переплетает их и вписывает в пространство виллы
«Ванфрид». Однако узнаваемые лужайка и фонтан
перед виллой периодически «растворяются» в более
условном театральном пространстве декораций Пауля
фон Жуковски. Художник русского происхождения, он
создавал сценографию самого первого «Парсифаля»,
поставленного в Байройте в 1882 году.

Сцена из спектакля.
Фото из архива фестиваля

М. Фуджимура (Кундри), К. Вентрис (Парсифаль).
Фото из архива фестиваля

Время мифологическое оказывается в спектакле
Херхайма первичным по отношению к времени историческому.
События политики и экономики страны
лишь отражения того, что совершается в иных планах
бытия: так отражаются платоновские «идеи» в конкретном,
«вещном» мире. В III акте израненный, усталый
Парсифаль возвращается из военного похода
и приносит с собою священное копье. Воткнув копье
в пересохший источник, он возрождает его. И лишь
затем мы видим, как восстанавливается из руин обрушенное
здание Фестшпильхауса (на заднем плане — увеличенная черно-белая послевоенная фотография).
Возрождение начинается с «Боннской республики», ставшей благодарной почвой для ростков нового
Байройта периода управления Вольфганга и Виланда
Вагнеров, и продолжается в наши дни. Мы видим
зал заседаний Бундестага в обновленном Рейхстаге
со стеклянным куполом Нормана Фостера и депутатов,
выносящих вотум недоверия прежнему правителю,
Амфортасу (Детлеф Рот). Королю, нерешительность
и небрежение которого в деле служения Граалю
привели к череде катастроф: двум мировым войнам,
разрухе, горю и боли. Как восстановитель святой целостности
(в том числе — и целостности Германии), на пост заступает сияющий белизной одежд Парсифаль
(Кристофер Вентрис), возвративший в братство рыцарей
священное копье, символ надежды и грозной победительной
мощи.

Течение спектакля абсолютно нелинейно, полно
историко-культурных, смысловых и временных скрещений:
Германия в эпоху Вильгельма, милитаризм,
национал-социализм, мифологизм, дарвинизм…

Сцена из спектакля.
Фото из архива фестиваля

Д. Рот (Амфортас).
Фото из архива фестиваля

От калейдоскопического смешения исторических
времен и параллельных реальностей, от симультанного
ощущения «времяпространства» рябит в глазах и ум
за разум заходит, не в силах справиться с интенсивным
потоком идей, аллюзий, историко-философских
намеков. В спектакле Херхайма бродят чернокрылые
существа, дамы следуют
моде начала прошлого
века, а злой волшебник
Клингзор (Томас
Йесатко) выглядит как
травестийный кабареточный
актер: в черных
чулках с подвязками, во фраке и ярко-белом парике,
a la Марлен Дитрих.
Обольстительные девы-цветы выведены в облике
санитарок госпиталя
для раненых солдат
Первой мировой войны.
Сексуальные схватки
происходят прямо на больничных койках, расставленных
полукругом.

Новый «Парсифаль», в отличие от предыдущего,
поставленного Кристофом Шлингензиффом, эстетического
шока не вызывает. Он потрясающе красив
«по картинке» и очень осмысленно выстроен; насыщен
движением, волшебными преображениями,
историями второстепенных персонажей, вплетенными
в плотную сеть повествования. Вечно женственное — двуединый образ Кундри и Херцелойде, матери
героя, — противостоит Парсифалю. Мать, одержимая
противоестественной страстью, пытается увлечь сына
на ложе — и на экране начинает раскрываться бутон
темно-красной розы, обнаруживая темную, космически
бездонную сердцевину, — легко читаемый символ.
Преодоление Парсифалем эдипова комплекса связано,
в частности, с биографией самого Вагнера, не знавшего
отца и потому всю жизнь
искавшего нежности и стремившегося
к искуплению.

Красная роза, растущая
стена из кирпичей, руины
Фестшпильхауса и, конечно
же, — нацистские знамена
со свастикой, развернутые
в марше у виллы «Ванфрид».
И юный гитлерюгендовец,
утвердившийся на алтаре
с автоматом, как замена
святому Граалю. Символы
очерчивают вехи истории
Байройта, размыкая ее
в будущее. Заканчивается
спектакль недвусмысленным
призывом к единению.
Сияющая земная сфера
и огромное зеркало, обращенное
в зал, предвещают
новую фазу Байройта:
он призван распространять
свет Грааля по всему миру,
объединив человечество.

Тенденция дирижировать
«Парсифалем» все медленнее
и медленнее началась
уже с Артуро Тосканини.
Другой итальянец, Даниэле
Гатти, довел ее, кажется, до предела. Спектакль длится
в общей сложности 6 часов
45 минут, с двумя часовыми
антрактами. Это означает,
что продолжительность
его со времени первого
представления в 1882 году увеличилась на 40 минут.
Темпоритм спектакля — подчеркнуто замедленный
(так что духовики буквально лопаются от натуги,
держа длинные ноты), величавый. Интонация — значительная,
без всяких там «остранений», идеально гармонирующая
с видеорядом и концепцией Херхайма.
Мистериальность выражена не помпезными шествиями,
но растущим, дышащим музыкальным током: потаенным,
сокровенным, с умно расставленными паузами
и выразительными понижениями тона. Оркестр
звучит негромко, но очень дифференцированно, достигая
открытой, главной кульминации на фортиссимо
лишь в III акте, в сцене бурного протеста рыцарей
против бессильного правления Амфортаса. Состав солистов
подобрали чрезвычайно взвешенно, но среди прочих явно блистал Квангчул Ян (Гурнеманц), спевший
сложнейшую партию практически без потерь, серьезно
и глубоко. Мийоко Фуджимура (Кундри) пела
стабильно, однако голосу ее, пожалуй, не хватало
полнозвучной округлости и тембрального богатства.
Очень хорош оказался статный, но несколько флегматичный
Кристофер Вентрис в роли Парсифаля: светлые,
легкие, летучие краски его тенора придали партии
неожиданную лиричность. Голос Детлефа Рота
(Амфортас), выглядевшего как изможденный Христос,
оказался звучен и объемен.

Вентрис уже выступал в партии Парсифаля
в этом сезоне — на сцене Опера Бастий в спектакле
Кшиштофа Варликовского. Оба спектакля обнаружили
типологическое и тематическое родство: мотивы
госпиталя, страждущих раненых и амфитеатр скамей.
У Варликовского — учебная аудитория медиков,
у Херхайма — зал заседаний бундестага. Похоже, художественный
текст «Парсифаля» удивительно пластично
реагирует на вызовы времени — он, как всякий настоящий
миф, вневременный и всеобщий. Потому что
«„Парсифаль“ — это музыкальная речь, повествующая
о страданиях человечества» (Нике Вагнер). А страдания
человечества, как известно, нескончаемы и неизбывны.

Октябрь 2008 г.