Елена Строгалева. Слава, хотелось бы поговорить
об этапах большого пути. Несколько лет назад у тебя
было много революционного задора. Каково твое ощущение театра и современности сейчас?
Вячеслав Дурненков. Когда я пришел в драматургию, было веселое время. Так совпало, что у театра случился некий конвульсивный интерес к новой драматургии и я попал под раздачу. Веселье быстро кончилось, несколько спектаклей сразу поставили все на свои места: взаимное недоумение. Сейчас я понимаю,
что в принципе это нормальный ход вещей, но тогда казалось, что — конец света. Везение в театре играет колоссальную роль. Все лучшие спектакли первых лет «Новой драмы» тому подтверждение. Пресняковы,
Сигарев и Серебренников, Вырыпаев и Рыжаков,
Бугадзе, Курочкин, Родионов и Угаров, Железцов,
Исаева и Панков. Тот самый адекват, в результате которого все это уже история русского театра. Она продолжается, но того взрыва уже не будет: другое время
и, соответственно, другой расклад сил, иная стратегия.
Самую интересную музыку в ХХ веке (джаз, рок,
авангард) сделали люди в большинстве своем незнакомые с нотной грамотой. Порвали с академизмом,
создали свое поле, выработали язык. Сейчас перевели на русский клубную джазовую критику 1950-х, это
просто песня — «после одиннадцати вышли чуваки
с Майлзом Дэвисом и лабали нехило. Потом вылез Бен
Картер, и началась чума». Было понятно, что это новое
и надо пойти навстречу. Вот этого у нас не случилось.
Ведь никому не приходит в голову сравнивать Башмета
и, допустим, Егора Летова, а в театре это до сих пор так.
Здесь надо понять, что вся ответственность ложится
только на вновь прибывших. Театр ни при чем.
Это было прекрасное время, полное надежд, но его
у нас большей частью гнобят. Никому даже не приходит в голову, что был какой-то всплеск, где его совсем
не ждали. Если и была какая-то миссия у «Новой драмы», так это привести в театр молодежь. Мне говорили, что после 2003 года резко омолодилась аудитория
Гинкаса, Фоменко и Женовача. С чего бы вдруг? Да просто на волне моды тинейджеры обожрались «свинцовых мерзостей» и потянуло на чистый театр. А до этого чихать они хотели на него. Я помню, как слева и справа
от меня хрипели театральные тетушки. Тогда уже было
понятно, что симбиоза не получится. Однажды какая-то бабушка-завлит перепутала меня с Васей Сигаревым
и порывалась плюнуть в лицо. А тебе ведь все равно хочется жить, пусть даже ты не понимаешь всего величия
актрисы Комиссаржевской. Если у тебя молодость, то
при чем все остальное?
Е. С. Ты помнишь свои ощущения автора от прямого столкновения с театром?
В. Д. Первое, что поразило меня когда-то в театре,
так это пафос. Какой-то неправильный воздух. Актеры
со слезой, такая полная потеря естества. Когда пошли
первые спектакли, был самый шок. Я думал: ну как же
так? Ведь все куда-то двигается, развивается. Музыка,
кино, литература. Почему здесь так культивируется
преданность пыльной кулисе? Было полное ощущение, что это какая-то намеренная косность. Сейчас
я так не считаю. В основе театра лежит традиция, если
ты с этим не согласен — до свиданья.
Е. С. Если говорить об «Экспонатах», то, мне кажется, это была сознательная попытка выйти на большую
сцену, приручить этот формат…
В. Д. Мне как-то проще на драматургию с позиции
музыки смотреть. Просто настал момент, когда захотелось писать для симфонического оркестра. Я очень люблю большие формы. Я терпеливый слушатель, зритель
или читатель, мне бежать никуда не надо. Как ни крути, современная драматургия загнана в рамки (в этом
и ее вина тоже есть) малого пространства. Тенденция
малого пространства вообще господствующая в мире,
чего бы это ни касалось. Причина проста — основная
ставка делается на вновь прибывших. Мир молодится,
вернее, жеманится изо всех сил. Эгоизм юности любое
пространство сводит в лучшем случае до ринга, в худшем — это внутренний монолог. Таковы 85% современных пьес.
Е. С. Мне кажется, ты, как человек привыкший выстраивать авторский мир, а не терпеливо фиксировать
окружающую реальность, не слишком вписываешься
в расклад новодрамовских пьес, фокусирующихся на
реальности.
В. Д. «Новая драма» закончилась, и теперь каждый
отвечает за себя. Нет лейбла, общего ярлыка на лбу, и за
себя отвечу — жить стало гораздо легче. Я сочувствую
всем, кто пишет про сегодняшний день. Локейшн более
чем серый. И что-то действительно кошмарное происходит с нашими согражданами. Огромный вопрос: что
делать с пафосом? Современность его просто не предполагает. Интерес к гоп-культуре временный, это тупик. У знакомого перед окном на деревьях висели выброшенные старые тренировочные штаны. Восемь лет.
Ему теперь любой вид из окна чудесен. Я не верю в самодостаточность вербатима. Это скучно. Я разночинец.
Театр — это всегда больше, чем твое желание шокировать обывателя. Никаких бомжей не надо. В театре все
должно быть красиво. Иначе зачем я сюда пришел?
А ждать нового Чехова — бессмысленно.
Декабрь 2009 г.
Комментарии (0)