Ж. Жене. «Служанки». Театр «Приют комедианта».
Режиссер Ксения Митрофанова,
сценография и костюмы Сергея Илларионова
Опять двадцать пять… Неловко снова жевать вещи
самоочевидные, провоцируя отповедь: «Зачем вы нам,
взрослым людям, долбите эти банальности?» А что делать,
раз очередные вновь открывшиеся обстоятельства
вынуждают?
Итак, банальности.
Как возникает художественное произведение «спектакль»? Оно возникает согласно общим законам художественного
творчества. Состоящим в том, что автор
произведения — в данном случае режиссер — в процессе
переживания жизни испытывает боль и радость
(первая для искусства, как известно, много продуктивнее),
а также ему в голову приходят всякие соображения.
И эти мысли и чувства он вкладывает в работу.
Результат которой, таким образом, представляет собой
рефлексию автора на жизнь. Ту самую гейневскую
трещину, расколовшую мир — и вместе с ним сердце
поэта.
Например, если б у г-жи Митрофановой в душе болело,
беспокоило, жить мешало или, напротив, делало
ее счастливой до такой степени, что рвалось наружу
в форме режиссерского высказывания, — а самым
подходящим материалом для такого высказывания
оказалась пьеса Жана Жене «Служанки», спектакль
мог получиться или нет. Но такой спектакль исключал
бы вопрос, с какого перепугу г-жа Митрофанова
взялась за эту пьесу, ибо ответ не мог не содержаться
в том, что мы увидели на сцене.
Но дело, увы, было совсем не так. А как оно было —
даже и опубликовано со слов самой г-жи Митрофановой:
«Работа едва не началась с несчастного случая.
Когда директор „Приюта комедианта“ Виктор Минков
предложил поставить именно „Служанок“, я ехала
в метро — и чуть не упала с эскалатора от неожиданной
радости».
Как, анализируя схожую ситуацию, задался вопросом
еще Пушкин: «В Мавруше ловкой зачем к пирожному
припала страсть?» То бишь — зачем в Викторе
Минкове припала страсть к «Служанкам»? Сего узнать
нам не дано. Кабы он сам ставил спектакль (поскольку
г-н Минков периодически балуется режиссурой),
авось выяснилось бы, какая именно трещина прошла через его сердце. Однако он его не ставил
(что, возможно, и к лучшему — судя по
результатам предыдущего баловства. Но это
другая тема).
И. Стрелкин (Клер), А. Мошечков (Мадам).
Фото И. Андреева
В общем, могла бы режиссер Митрофанова
поразмыслить, повернуть глаза зрачками
в душу — да и сказать честно: «Извините,
Виктор Михайлович, но в моей душе нету
ничего такого, о чем охота поведать зрителям
через „Служанок“. Давайте-ка я лучше
поставлю…» — уж не знаю, про что болит
у режиссера Митрофановой, но всяко вышло
б получше.
А вышло как вышло. То есть совсем никак
не вышло.
Предположим, опытный директор
В. М. Минков
подумал примерно так: «У Виктюка
„Служанки“ какой бешеный успех имели,
в один только Израиль их сто раз свозили.
А ну как соль тут не в Виктюке, а еще и в пьесе
— так с ней, может, и успех виктюковский
повторится?» Это догадка. Но если вдруг она
верна — такой алгоритм следует признать заведомо
ошибочным. Пьеса отнюдь не самоигральная.
Видел я всяких «Служанок» Виктюка:
в «Сатириконе» с Константином Райкиным
и собственно в Театре Романа Виктюка, с Добрыниным
и Виноградовым (третий состав,
с Дмитрием Бозиным, тот самый, что многократно
окормлял Израиль, играет вторую редакцию).
Как раз Виктюку сочинение Жене
послужило для совершенно ясного личного
высказывания. Служанки Клер и Соланж
разыгрывают, как они убьют свою госпожу,
прекрасную Мадам, перед которой преклоняются
и которую ненавидят. Мадам проскальзывает
сквозь все силки, расставленные персоналом, их не замечая,
а служанки падают жертвами собственной коварной
злобы. Роман Виктюк много лет был широко
известен в узких кругах и отчасти гоним, всенародная
его слава началась в конце
Они были рассказом про то, что, сколько бы плебеи ни
ярились на аристократа, брызжа на него ядовитой слюной,
тот останется неповреждаем и ризы его будут сиять,
пусть до поры тайно, а потом и явно. Роман Григорьевич
понимал аристократизм многосмысленно, это
понятие простиралось от антисоветских убеждений до
сексуальной ориентации, но, как бы то ни было, лирический
месседж отлился в театральную форму, которая
для своего времени — нищего и грязного — казалась
не аляповатой (каковой на самом деле была: посмотрите
«Служанок» сейчас), а весьма эффектной.
Впрочем, причина успеха не только в том, что тогда
и малиновый пиджак смотрелся шикарно, но в том,
что спектакль (и сам Театр Виктюка) был полон настоящей
живой энергии и заразительности.
У Ксении Митрофановой не сыскалось ни мысли,
ни энергии.
Но раз заказ получен — надо выдавить из себя
«концепцию». Режиссерское решение.
Выдавилось вот что. Спектаклю Виктюка предпослан
аудиоэпиграф: «Я считаю, что в „Служанках“
играть должны мужчины, именно мужчины. Жан
Жене», в конце он повторен от имени режиссера.
Может, Жене и вправду так писал (где?), или это
очередная мистификация Романа Григорьевича,
во всяком случае, в наставлении Жене «Как играть
„Служанок“» речь идет исключительно об актрисах.
Но, ясное дело, Виктюка — законодателя служаночных
мод — на кривой козе не объедешь. Потому
и у Митрофановой играют мужчины.
А также женщины. Пьеса посечена на куски, которые
разыгрываются по очереди то мужским дуэтом,
затем трио, то женским.
Благодаря удвоению текста компактная одноактовка
раздулась до двух действий с антрактом. Что весьма
хорошо в рассуждении выгод содержателя буфета.
Но каков художественный смысл такого предприятия?
Никаков. Его нет, ни малейшего. Это просто чепуха.
Даже реникса. О, если б дозволялось критику нарушать
нормы благоприличия, написал бы и «чушь собачья». Но я, конечно, так не напишу ни в коем случае —
noblesse oblige…
Г. Самойлова (Клер), Т. Морозова (Мадам).
Фото И. Андреева
Впрочем, выдумка играть двумя составами, М и Ж,
непреднамеренно подтвердила старую истину: когда
человек талантлив (как Жан Жене), искусство победит
его гендерные пристрастия в частной жизни. В пьесе
действуют женщины — и актрисы: Галина Самойлова
(Клер), Светлана Михайлова (Соланж), Татьяна Морозова
(Мадам) играют все же получше, местами даже
находя баланс между поэтически-аффектированными
речами и выспренними мизансценами — и внятностью
поведения. Мужской состав проваливается вполне.
Программка жеманно именует всех уменьшительными
именами, так вот некто Ваня Стрелкин (Клер),
жантильный молодой человек, чья полная профессиональная
беспомощность заставляет предполагать
в нем отсутствие актерского образования, и Макс Диденко
(Соланж), все время припрыгивающий, согнувшись
и вытянув вперед руки (так на елках принято
изображать тушканчиков и прочих симпатичных грызунов),
не то чтобы играют плохо — а ни они сами, ни
режиссер вообще не определили, что тут играть и как.
Катастрофу усугубляет Антон Мошечков в виде Мадам.
Поскольку митрофанова-концепция, как явствует
из той же программки, предполагает местом действия
оккупированную гитлеровцами Францию, Мадам-Ж
является просто в платье, а вот Мадам-М — в стилизованной
эсэсовской форме. Дома это Мадам снимает
шинель и галифе и облачается в дамское. Притом манерно
называя себя то в женском роде, то в мужском.
Хотя служанки-М строго соблюдают женские родовые
окончания.
Что все это значит?
Не спрашивайте меня и сами не заморачивайтесь.
Говорю: реникса.
И можно я не буду описывать воздвигнутые во всю
высоту сцены подвижные панели, на которые в начале
и в конце (до него еще надо дожить: все эти кривлянья
скучны невыносимо) проецируется кино
и «зерно» телевизионных помех? Потому что и оно ничего
не обозначает, это умножение все той же чепухи.
…Кое-что в этом недоразумении поправить можно
и нужно. По-русски «одеваться», но «надевать», и только
так. Совершенно очевидно: в спектакле персонажи
говорят «я одену» не чтобы подчеркнуть свое плебейство,
а по незнанию. Господа, не могли бы вы соблюдать
если не законы, изложенные мной в начале, то
хоть правила русского языка? Будьте так добры.
Февраль 2011 г.
Комментарии (0)