ПАМЯТИ БОРИСА ИВАНОВИЧА ТИЩЕНКО

Я держу в руках брошюрку. «Переписка Дмитрия
Дмитриевича Шостаковича и Бориса Тищенко». Листаю.
Как обоюдно интересно им было, как тонко
и о каких важных вещах они общались… А на последней
страничке слова: «Все думаю: доставил ли
я ему хоть немножко радости своим существованием,
музыкой или хотя бы этой перепиской. Если
да, то я жил не зря». Так написал в 1997 году Борис
Иванович Тищенко по поводу этой переписки. И тут
я подумал: а доставил ли я какую-нибудь радость Борису
Тищенко за 40 лет нашего общения?..

Он бывал очень разным в разные периоды. Когда
я увидел его впервые, это произвело на меня ошеломляющее
впечатление: безумно красивый, безумно
модный, элегантный человек. А потом наступил
другой период, и он мог прийти ко мне с двумя портфелями
в двух руках: в одном партитуры, в другом —
работы студентов…

Он достался мне как подарок. Я собирался ставить
в театре им. Ленсовета «Тот, кто получает пощечины». Конечно, музыку должен был писать Альфред
Шнитке. Я позвонил Альфреду, и он сказал:
«С большим удовольствием. Но только через полгода» (он работал с Элемом Климовым над фильмом
«Агония»). Полгода ждать я не мог. «А ты попробуй
познакомиться с Борисом Тищенко, это очень талантливый
человек», — сказал мне Шнитке. Я, москвич,
тогда только-только приехал в Ленинград, нигде
не тусовался, среды не знал, спросить было не у
кого (я не знал даже, писал ли этот Борис Тищенко
для театра, только потом спросил у Гены Опоркова
и выяснил, что они с Геной работали). Не верить
Шнитке я не мог, к тому же он, один из крупнейших
композиторов ХХ века, никогда бы не подсунул мне
абы кого, чтобы только создать себе благоприятный
фон. Я понял, что Альфред рекомендует кого-то действительно
талантливого, и в один прекрасный момент
набрал номер, который он дал. Ответил приятный
баритон. Я объяснил, что я от Шнитке и предлагаю
написать музыку для спектакля. Боря тщательно
выспросил все мои «анкетные данные» — и назавтра
мы встретились. Он посмотрел на меня строгим
оценивающим взглядом (мне показалось, ожидал
увидеть кого-то другого). Пьесы он не знал, сказал,
что возьмет в библиотеке, прочтет и позвонит.
Я подумал: не позвонит — буду обходиться без музыки
(сказать, что я что-то в нем увидел, — не могу,
скорее наоборот, я даже испугался: передо мной был
какой-то элегантный господин не нашего времени).

Но он позвонил. И мы снова встретились, уже
в его роскошной квартире около Никольского собора,
и долго говорили о пьесе. А через три месяца
было первое прослушивание эскизов. В то время
полагалось сдавать музыку худсовету театра. «Вы
знаете, я не буду сдавать ничего худсовету, я дам
вам клавир», — сказал Боря. Слава богу, в то время
у меня были прелестные взаимоотношения с Игорем
Петровичем Владимировым, я позвонил ему ночью:
«Знаете, Тищенко, по-видимому, со странностями,
он не хочет сдавать музыку худсовету». «Ну и не
надо, говорят, что он хороший композитор», — сказал
Владимиров. А написал Тищенко вальс и танго.
Но танго не для человека, это было танго для лошади!
Он настолько глубоко вскрыл природу цирка,
людей, животных!

На второй спектакль я уже осознанно пригласил
его — и так мы отработали с ним 40 лет. С Альфредом
мы встречались, я шутил: «Ты на свою голову подарил
мне Тищенко и потерял меня».

Боря обгонял все и вся, открывал для меня какие-
то другие просторы, меня все больше потрясало, как
он раскапывает внутренний мир человека, поражала
его убежденность, его безумная ответственность
перед миром, перед литературой.

Однажды писали музыку в Доме радио. «Знаете,
сколько спектаклей мы с Арсением уже сделали?» — спросил Тищенко дирижера. «Ты лучше скажи,
сколько великой драматургии я внедрил в твою
жизнь», — пошутил я. Он смеялся, как пятилетний
ребенок, как от трюка в цирке… Он мог быть и очень
наивным, и жестоким, и очень сентиментальным.
По-детски радовался приобретению дачи, бывшей
финской усадьбы: бревна дома стояли вертикально,
а не горизонтально, как у всех.

Мы много общались. Это было густо, это было
часто. Все время по телефону, реже — встречались
и праздновали что-то на одной территории… Однажды
под Новый год он позвонил и спросил: «Где
ты встречаешь?» А я уже давно договорился встречать
в складчину с компанией моих врачей. Он, видимо,
огорчился, но промолчал, а я сказал: «Борька,
давай встретимся в 11 утра 1 января и встретим
Новый год!» — «Я бы с удовольствием, но ты ведь не
проснешься, подумай, когда ты вообще придешь домой…» — «Боря, о чем ты говоришь, хочешь, я позвоню
тебе в 10 утра?!» — «Хочу, — сказал Тищенко, —
только ты не позвонишь». Весь Новый год, несмотря
на гульбу, в голове у меня крутилось: «Не забыть про
Бориса Тищенко». Придя домой в шестом часу, я заранее
накрыл стол, поставил водку-закуску, завел два
будильника — и в 10 часов таки вскочил и позвонил
Боре (он был тут недалеко, у своей тещи Марьи Васильевны).
Тот удивился (не ожидал) и сказал: «Уже
бегу». И так поутру мы встречали с ним Новый год…

Очень радовался рождению последнего сына Андрея.
Они жили в блочном доме на улице Кораблестроителей,
и мы праздновали на неожиданно большой
кухне этой квартирки. Венечка Баснер пытался
отвлечь нас на какую-то музыкальную тему, но Боря
кричал: «О какой музыке мы говорим, когда у меня
родился сын!» И весь вечер говорили о маленьком
Андрее, и я сказал: «Если не будет композитором —
будет дирижером, когда-нибудь я приглашу вас двоих». Это произошло. Музыку Бориса Тищенко к «Детям
Ванюшина» записывал ансамбль под руководством
дирижера Андрея Тищенко.

Многогранный, живой, ранимый, яростный. Ну
кто мог сказать учителю, Шостаковичу: «Как вы можете
слушать эту гадость?!» Это замечательная история.
Из Рузы, с дачи, Шостакович написал ему: «Боренька,
обязательно послушайте, я буду очень рад».
Боря сел в автомобиль, поехал, купил пластинку
и назавтра написал: «Дорогой Д. Д., пластинку
я купил, но как вы можете слушать эту гадость?!»
Это была какая-то цыганщина (видимо, на природе
Д. Д. расслабился: Руза, березовые рощи, музыка
на фоне природы…). Писал Боря при мне, я его отговаривал:
потерпи, пожалей учителя. «Нет, он что
же, вкус теряет?» — твердо ответил Тищенко и послал
письмо. Через несколько дней наша хорошо работавшая
советская почта принесла ответ на маленьком
листочке бумажки: «Боря, большое вам спасибо,
вы правы».

Однажды вместо сонаты, которую Д. Д. задал ему
написать, Боря принес концерт для виолончели с оркестром.
«Боря, у вас должна была быть соната, при
чем здесь виолончель?» — «Знаете, я встретил Ростроповича,
и он меня уговорил». И вдруг — такая
вспышка ревности: «Почему разные Ростроповичи
могут менять учебный план!» Но тут же сделал много
объективных замечаний: «Кларнет у вас забивает
виолончель, сделайте его потише».

Безусловно, с Дмитрием Дмитриевичем они поднимали
глубокие вопросы, мы с ним говорили проще,
поскольку я не Д. Д., но с Борей было интересно.
Он был очень разный. Иногда вспыльчивый, иногда
добрый, проскальзывал удивительный, достаточно
желчный юмор. Борис Тищенко был очень чистый
и честный человек. Он жил не только в среде Анны
Андреевны, Иосифа Бродского — он жил в очень
чистой среде своей мамы, о которой говорил очень
трогательно, в среде уцелевших послевоенных семей
(основная масса была уничтожена до войны и в войне,
но что-то еще оставалось). Вот эта честность, человеческая
тактичность были запрограммированы
в талантливом человеке Борисе Тищенко.

Живой! Он писал Данте, «Божественную комедию», третью часть «Рай», когда я стал отвлекать
его на спектакль по Войновичу. И он бросил Данте,
увлекся Войновичем, говорил, как это может быть
современно, гармонично… Работу мы не сделали, но
вот такой диапазон. От Данте до Войновича.

Для меня это огромнейшая потеря. А какая потеря
для культуры!

Март 2011 г.