«Ваша пьеса абстрактна как симфония» — сто
лет назад идея Мейерхольда о природе чеховской
драмы, о принадлежности ее к условному театру
не была воплощена. Теперь режиссура превосходно
овладевает ее метафизическим, сверхреальным
объемом (Някрошюс, Люпа, Персеваль), и, кстати,
это отвечает глубокому литературоведческому прочтению
пьес (скажем, А. П. Скафтымов проследил
отсутствие в пьесах реального исторического времени,
вместо которого — течение мгновений, отраженных
на дистанции столетних эпох после жизни,
и отсутствие «характеров» с определенными свойствами,
и так далее). Вайткус принадлежит к театральной
культуре, в которой не требуется камуфлировать
монолог беспредметной души под семейную
драму. Он ставит спектакль про отношения не
в артистической семье, а — в артистической голове.
«Чайка» Вайткуса — классический сюрреалистический
спектакль, монодрама, треплевские сны,
продолжение пьесы про Мировую душу. И все насквозь
иронично (что сюрреализму глубоко свойственно).
Визуальная сторона причудливая, красочная
и гротескная. Пространство в духе Дали,
с фрагментами колонн, лошадиных морд, торсов,
с белой дачной лодкой и белым роялем (и то и другое
— с названием «Чайка»), с многозначительной
красной призмой вверху, населено фигурами
из подростковых фантазий: какие-то повара с метровыми
усами, в колпаках и с голой спиной, собака,
которая лает и не дает спать Сорину, в виде невообразимых
размеров рыжей игрушки. Рассказывая
об ужасной собаке, Сорин звенит цепями, как
в кандалах, шествует через всю сцену.
Треплев в конце говорит Нине: «Я все еще ношусь
в хаосе грез и образов», и это принцип композиции
спектакля. Он, начинающий литератор и режиссер,
не может овладеть запутанным окружающим, его
осознать и его отразить, и в этом есть и болезненность,
и настоящий пафос. За ним охотятся призраки,
в итоге губительные, но внешне очень забавные.
Настырный немой персонаж в каком-то цветастом
шелковом халате, с усами Дали и нарисованным лицом
(в программке есть Молодой Дорн, и почему
бы Треплеву так не представлять своего посредника
с невидимым миром?) в финале уводит Треплева
за камень в декорации пьесы про Мировую душу —
это и есть выстрел, переход в никуда. Еще одно не
видимое другими «лицо» — нелепая убитая Чайка
(К. Христова) в ярко-красном гимнастическом
наряде, гротескно извивающаяся от мучений и все
время сливающаяся-разделяющаяся с Ниной… Ну
да, смешные они, фантазии творца новых форм.
Треплев о своем видении говорит: «Надо изображать
жизнь не такою, как она есть, и не такою,
как должна быть, а такою, как она представляется
в мечтах». Нечасто в постановках «Чайки» обнаруживается,
что у Треплева такое ярко-образное, нежизнеподобное
сознание. Очень точно чувствующие
режиссерский стиль литовские актеры Ю. Будрайтис,
Р. Адомайтис и В. Багдонас (Сорин, Дорн,
Тригорин) играют глуповатых диккенсовских старичков,
в толстом гриме и пудре, разговаривают голосами
немного «синтетическими». (Кстати, очень
оригинальная, не похожая на всех его философских
протагонистов последнего времени роль Багдонаса!)
Симпатичную ему Полину Андреевну (Р. Лялейките)
Треплев видит в каком-то неописуемом
головном уборе и платье с картин малых голландцев,
а она патетично молит его о счастье своей Машеньки.
А Маша (В. Жилина) — «невыносимое создание
», с метровой косой, многозначительная. Медведенко
(А. Тенетко) в полосатых брюках, которые
ему не по росту, в сущности, милый человек, вначале
изображает греческую трагедию из жизни учителя,
и Треплев как бы уже эту трагедию сочиняет…
Аркадину (Н. Индейкина) треплевское сознание
помещает в ее «милый театр», играющей «в жалких,
бездарных пьесах» — это актерствующая дива
из современного шоу в ярко-красных или газовых
белых эротичных костюмах со всякими блестящими
вставками, потом на ней оказывается немыслимая
шляпа с огромными полями, с дизайном в виде
красных яблок. Спектакль не про «каких-то допотопных», а про нынешних, про новое театральное
поколение. Вайткус высказался о подростковом
сознании новых драматургов и новых режиссеров
и ядовито, и сочувственно.
В хаосе образов Треплева в конце концов холодно,
пусто и страшно. Конечно, центральное место
в спектакле занимает постановка пьесы о Мировой
душе. Тогда на всю огромную сцену плюс кулисы
разливается видеопроекция серой воды, по которой
все плывет и в которой все утонет; огромные
глаза дьявола появляются над этим изображением,
а люди выглядят на фоне стихии совершенно незначительными
и мелкими (мелкими по соотношению
и по смыслу). Треплева Антон Багров играет сильно
и лирично. Он пытается осуществить свой театр.
Но в конце оказывается одет в точно такое же белое
пальто с голубым воротником из перьев, как Тригорин,
он явно сник, и ясно мотивированы его слова,
сказанные Нине, о том, что он не знает, «для чего
и кому это нужно»: «Я не верую и не знаю, в чем
мое призвание».
Комментарии (0)