Ю. Смирнов-Несвицкий.
«Томление души Риты В.». Театр «Суббота».
Постановка Юрия Смирнова-Несвицкого,
режиссер Владимир Абрамов,
художник Мария Смирнова-Несвицкая

В этом спектакле два главных героя: ансамбль и декорация.
Скорее даже — декорация и ансамбль (да
простят мне эту попытку иерархии искренне любимые
субботовские актеры). Впрочем, я надеюсь, не только
простят, но и согласятся с ней. Ведь
их собственный опыт существования в пространстве, воплощенном Марией Смирновой-Несвицкой
для «Томления души Риты В.», — аргумент, не лукавым театроведческим умом придуманный, а самый
что ни на есть материальный, и сложно было бы отрицать факт вмешательства предметного мира спектакля в его сюжет. Отвалилась на одном
из премьерных показов планочка от двери в центре
сцены — и пришлось артисту Шабельникову на время поменять амплуа с явного неврастеника на почти
героя-премьер, весьма авторитетно дирижирующего
мизансценой при помощи импровизированной дирижерской палочки,
а ансамблю — подчиниться такому повороту сценических событий. Нормальная театральная мистика.

Всяческое визионерство, пожалуй, воплощается
в «Субботе» как ни в каком другом из петербургских
театров: здешним непритязательным чародеям всегда удается приоткрыть дверь в ирреальное. И зачастую она весьма конкретно обозначена сценографически (деревенская калитка в «Митиной любви» или
занавес с фрагментами «Последнего дня Помпеи»
в «Чайке»…). В «Томлении души…» дверь (обманчиво узнаваемая, белая, застекленная, межкомнатная)
несуразно и амбициозно занимает место посередине сцены — «играя» роль символа пограничья, магического портала, через который то и дело шастают «духи» и «образы». «Работают», «играют» каждую
минуту и ажурная извилистая завеса-стена, заставляющая актеров выписывать по сцене замысловато
нелогичные дуги и спирали, и абсурдно-конкретная
«меблировка», каверзно провоцирующая асимметричные мизансцены. Подчеркивают, усиливают
смутную атмосферу и шум дождя, и призрачный синеватый свет за полупрозрачной завесой, и нарисованные тени петербургских решеток, змеями ползущие по серому половику. Бытовые детали разбросаны в насквозь условном пространстве тонущими
островками: диван, стол, кресло, торшер слева, раскладушка правее, а кухня, прихожая и даже лестничная площадка с железной дверью лифта только «просвечивают» сквозь решетку. Морок страшной силы
истончил и выгнул сами стены «нехорошей квартиры», где в вечном полумраке вопрошают о будущем
старомодную телефонную трубку без провода, а моряка в парадной форме принимают за слепого театрального критика, где в самые драматичные моменты судьбы может внезапно зазвучать несуществующее радио и куда возвращаются
через много лет — за
утраченными иллюзиями…

Три женщины, три типа красоты и обаяния, три
«сценария счастья», фантастическим образом столкнувшиеся, в высшей степени театрально перепутавшиеся и рухнувшие в стенах
одной петербургской квартиры. Жадные до контекста, несомненно, найдут
здесь чеховский. Но бесспорен и другой — неотразимые
«иствикские ведьмы», наколдовавшие себе демонического любовника и расхлебавшие сполна последующую
фантастическую феерию…

Жанр этого спектакля хочется определить как «документальную мистику». Документальную — и по
фирменному субботовскому способу существования
актеров (в непосредственной близости и с максимальным доверием
к зрителю), и потому, что в основу пьесы, как это часто бывает в драматургии Смирнова-Несвицкого, легли судьбы людей, причастных к истории этого театра. Мистика — потому, что созданные
худруком «Субботы» драматургические конструкции
имеют свойство реализовываться в жизни прототипов, и потому, что в центре спектакля не женская судьба, не любовная история и даже не сама Рита В., а подобный спиритическому круг-хоровод, где возникают,
вьются, танцуют, вещают, расплываются дымом, так
и не материализовавшись окончательно, персонажи-призраки и где все присутствующие — соучастники.
Смирновы-Несвицкие (отец и дочь, режиссер и художник спектакля), затеявшие весь этот «карнавал духов», и Рита (бывшая актриса, где-то когда-то игравшая ведьму), которой поручено дать сигнал к его началу, — явно существа одной крови.

Сцена из спектакля.

Фото Е. Павленко

Даром, что внешний облик Риты В. нарочито банален: джинсовые бриджи, тельняшка в игривых дырах, домашние тапочки… Войдя в зал, мы уже видим
ее сидящей посередине сцены на стуле, сомнамбулически перебирающей гитарные струны. Потом, когда
погасят свет, она зашаманит уже по-настоящему, запоет, обращаясь к «мокнущим в дожде духам», обманчиво простенькую песенку о дурацкой шляпке и несбывшейся любви…

Рита Анастасии Резунковой — блондинка с челочкой и хвостиком — выглядит уютно-округлой и даже
житейски-простоватой. Чего в ней больше: актрисы,
способной наколдовать пришествие духов, или девчонки из рыбачьего поселка? Пожалуй, побеждает последнее: руки в карманы, «пацанские» интонации в голосе,
привычка верховодить в компании. Ее «томления» сродни детской любви к историям-страшилкам и залихватскому хулиганству. Открыть
окно в параллельную реальность — вроде как залезть с ватагой мальчишек в чужой сад,
а там — будь что будет…

Юлия Шахмуратова привносит в ту же роль нечто вроде театральной рафинированности.
Виной тому и внешность актрисы: тонкорукой, длинноногой, коротко стриженной,
большеглазой, с лицом, на которое так и просится грим
какого-нибудь декадентского
Пьеро… И в характере второй
Риты куда больше от магической природы театра, чем от
игровой, ее медиумические шалости — больше категория искусства, чем женская мечтательность. Эта черта
в исполнении Шахмуратовой дается намеком (в слегка цыганских интонациях песенки, порой — в немного аффектированной мимике), а просится быть проявленной ярче.

Кажется, что напрочь лишена мечтательности
Таня — носит короткие лосины с мужской рубашкой
навыпуск, много спит, не читает книжек, улыбается
лучезарно всем подряд, изъясняется по большей части поговорками вроде «на улице тепло — из носу потекло», в процессе всеобщей мистической вакханалии
обнаруживает в себе дух обезьяны… Диковатое «дитя
природы» со слишком глубоко запрятанной надеждой на то, чтобы его приручили. Обе исполнительницы этой роли (Олеся Ромашова и Ксения Асмоловская)
кукольно большеглазы и миловидны, и обе в основном
не выходят в трактовке характера за рамки «инженю-комик». Разве что миниатюрной Ромашовой больше
удаются природная грация и безрассудный фатализм
ее героини.

В роли Киры (хозяйки квартиры, по неизвестным
причинам давшей приют Рите и Тане) Снежана Лосева,
пожалуй, наиболее убедительна. Просто потому, что
в ансамбле и сюжете спектакля органичнее именно такая версия: искренне увлеченная своим «вращением
в деловых кругах», пышноволосая и умеренно наивная
«гурия» в соблазнительных деловых туалетах, к которой «идут» деньги и богатые покровители. На пути
к менеджерским высотам, будучи вполне искренне
влюбленной, она уже с тоской понимает: ее будущее
не рядом с беззащитным в своей рефлексии богемным
интеллигентом, а где-то среди олигархов… Кира Дарьи
Шихановой — больше похожа на девушку с подиума,
чем на бизнесвумен. В деловых кругах она — явно случайное лицо, ни
о какой менеджерской карьере по-настоящему не задумывающееся. И в обоих случаях домовитое кудахтанье Киры — скорее дань бытовому регламенту, чем способ проявления чувств.

Актерские версии характеров персонажей в разных
составах спектакля могут отличаться весьма сильно,
но хороводный ансамблевый рисунок остается неизменным и главенствующим. Магическая спираль затягивает в свои пределы бывших и воображаемых, намагничивает, кружит среди призрачных решетчатых
плетений и их теней, сталкивает в критической точке
телесной близости.

Сцена из спектакля.

Фото Е. Павленко

В воображении Риты мальчишка, с которым она
когда-то целовалась под водой, должен был стать
бравым морским волком, страстным ревнивцем,
чтоб «красивый сам собою» и «девушка в каждом
порту». А ее находит отчасти педантичный, отчасти
инфантильный Кирилл, который не умеет флиртовать и приходит в ужас от словечка «пернуть» из уст
своей прекрасной дамы. Объект притязаний Киры,
Виктор Александрович Шаманин, столичный театральнокритический корифей, одолеваемый слепотой в театральном зале, в жизни, напротив, оказывается вполне прозорлив. Он-то как очень быстро
понимает, что в том будущем, которое мыслит для
себя Кира, ему не будет места. Актера Абрамова (как
выяснится — бывшего мужа Риты), в отличие от
Шаманина и Кирилла, здесь не ждали, он «сам пришел», чтобы стоять под окнами квартиры, в которой
пережил когда-то какие-то впечатляющие минуты.
Мыслящий исключительно образами, непрерывно
вычленяющий образы из реальности как единственно значимую ее составляющую, он — ярчайший
символ обреченности, несбыточности. Конечно же,
в «неокультуренной» Тане Абрамов увидит образ рокотовской красавицы, которая может полюбить его
«как в романе»…

Кирилл в версии Ивана Байкалова — душераздирающе карикатурно, и при этом вполне достоверно, воспроизводит Ритины воспоминания пятнадцатилетней
давности о мальчишке с «соплей из правой ноздри»,
деревенеющем в присутствии любимой женщины.
Приходится признать, что такая трактовка максимально органична для актера, которому львиную долю сил
приходится прикладывать к преодолению возрастного контраста с персонажем (Байкалов вопиюще молод).
Андрею Гульневу возраст играть нет необходимости,
его персонаж куда более глубок, неоднозначен — отчасти лиричен, отчасти надломлен, отчасти неуклюж,
отчасти храбр.

Шаманин (которого удалось увидеть только в исполнении Александра
Шпынева) — усталый от собственного многознания, недоверчивый, отчаянно рефлексирующий человек в респектабельном столичном
костюме. Солидный покровитель, присылавший «кругленькие» суммы, благодаря которым Кира получила
менеджерский диплом, при встрече ищет только убежища на груди подруги детства. В общем-то — типичный человек театра. Как и Абрамов, которого играет
Владимир Шабельников.

Бывший муж Риты (оба они — актеры в буквальном смысле «погорелого театра», из которого удалось
спасти и бережно сохранить только дымовую машину)
изыскан и слегка потрепан, как истинный джентльмен
(шляпа, элегантный плащ, под которым обнаруживается аккуратный неновый свитерок). И беззащитен, как
бездомный щенок. И мудр осознанием собственной
утилитарной несостоятельности,
почти бесплотности — чистосердечно рекомендуясь как «образ Абрамова».

В центростремительном первом акте каждый влечется к обладанию объектом, на который он смог бы
спроецировать уникальный образ идеального возлюбленного. И все принимают друг друга не за тех, кто
они есть, именно по причине буйного воображения
и внутреннего мира — ведь чем богаче этот мир, тем
меньше у него точек соприкосновения с реальностью,
тем драматичнее несовпадение идеалов. Недолгое попарное кружение, плотское воплощение чувств героев в конце первого акта — и начинается движение
центробежное.

Есть в спектакле и персонажи, существующие как
бы на периферии хоровода духов. Юная дворничиха (Евгения Гришина, Оксана Сырцова) и Ремонтник
(Денис Елисеев), пожалуй, ранены реальностью так же,
как и прочие, но не одарены образным мышлением.
Потому и врачуют свои раны вполне бытовыми средствами: одна не выпускает из рук бутылку с портвейном, другой — находится в беспрерывном поиске сексуальных приключений.
Среди героев-прагматиков — и Сусанна, нынешняя законная супруга Абрамова.
Более игривая в исполнении Марины Конюшко или
более приземленная в версии Татьяны Кондратьевой,
она в любом случае впечатляет ироничной достоверностью, узнаваемостью столь расхожего образа женщины, уже не ищущей любви, но готовой на все, чтобы не быть одной. Сусанна и Ремонтник — практически единомышленники, непобедимые в конкретности
жизненных «мишеней», столкновение с ними неизбежно повергает в прах любые «нематериальности».
Так бывает в жизни, так же случится и в спектакле.

Когда Рита и Таня переоденутся в изысканные туалеты Прекрасных дам, а Кира вынесет на подносе бокалы с красным вином и хлеб — аллюзия семейного
праздника и Тайной вечери без слов поведает о скором
расставании. Чуть позже заработает дымовая машина,
и прекрасные сестры-ведьмы останутся одни в квартире, а телефонная трубка без провода сообщит: «индекс данной АТС закрыт навсегда». Хоровод распался,
лимит чудес исчерпан, иллюзии утрачены, Рубикон перейден, мосты сожжены…

Лишь декорация, которая, казалось бы, должна
была рассыпаться в клубах театрального дыма, подобно духам и образам, остается несообразно прекрасной
и загадочно манящей, словно ждущей других артистов,
которые материализуются в ее извилистом пространстве и проживут в нем другие невероятные сюжеты.

Ноябрь 2009 г.