Нет сомнений, что Григорий Дитятковский
отнесся к выбранному материалу предельно серьезно.
Внимательного зрителя не собьет иронический
оттенок названия: в конце концов,
«парочка подержанных идеалов» — всего лишь
цитата. Да и ирония здесь явно с горчинкой, так
умудренный опытом муж порой усмехнется над
собственным юношеским максимализмом, мол,
идеалы-то были и есть, но кого сейчас это волнует?!
Повторюсь: и на уровне высказывания, и по формальным критериям новый спектакль БДТ
максимально серьезен и академически строг.
Вот Росмерсхольм, цитадель традиции, пусть без всевидящих фамильных портретов на стенах —
зато с величественной, как чудо Монферрана,
колоннадой; вот кружевные россыпи белоснежных
цветов (у Ибсена — атрибут нечистой силы,
с их помощью ведьмы одурманивают свои жертвы);
вот шум моря, эхо словно бормочущих северных
скал, где обитают водяные из старинных
норвежских легенд… Режиссер прекрасно знает,
что в пьесах «Шекспира новой драмы» не найдешь
ни одной лишней детали, читает систему
скрытых отсылок, что-то используя, а от чего-то
отказываясь; чувствует волшебную архитектуру
драмы Ибсена, понимает ее проблематику и поэтику…
Но странное дело: в кульминационный
момент, когда со сцены звучит ключевая реплика
Росмера: «Хватит ли у тебя духу… силы воли…
с радостью, как сказал Ульрик Брендель, ради
меня, сегодня же ночью… с радостью… уйти
туда же, куда ушла Беата?» — в зале непременно
раздается смех. И ладно бы однажды — ну, попался невоспитанный зритель, бывает,
кто-то перебрал коньячку в буфете, — нет. Публика
веселится массово и на каждом представлении,
это отмечают все, кто видел спектакль.
Думается, ключ к пониманию проблемы спектакля
следует искать именно здесь, в причине
подобной реакции, явно режиссером не запланированной.
Легче всего списать все на неподготовленность
зала, развращенность развлекательным
театром и т. д. Однако стоит задуматься:
ведь комический эффект чаще всего является
следствием несоответствия ожиданиям, внезапного
нарушения некой логики. Какова же логика
«Росмерсхольма» Дитятковского?
На мой взгляд, очевидно: в работе над пьесой
произошел отход как от экзистенциальной, так
и от идеологической концепции. Если у Ибсена
мы видим прежде всего путь духовных исканий
и личностного становления героя (а герой-протагонист
здесь, в соответствии с ренессансной
традицией, бесспорно есть!) и основной вопрос
драмы — вопрос Веры, то спектакль выводит на первый план историю Любви. А такие переакцентировки
всегда опасны, так как чреваты снижением,
упрощением. Потому и вместо отступника
с говорящим именем Йоханнес Росмер (отсылка
к Иоанну Крестителю — и одновременно
к персонажу датского фольклора) — растерянный
мальчишка с фальшивой сединой на висках
(Р. Барабанов), а вместо Ведьмы, покусившейся
на незыблемость его веры, — чувственная девушка
(Д. Дружина), жаждущая прежде всего реализоваться
в своей страсти. Потому и распадается
спектакль на две автономные части. Первый
акт, в общем, сводится к скучноватой говорильне
(ключевая мизансцена — качели, ибо каждый
хочет видеть юношу Росмера на своей стороне),
а во втором все становится на свои места и понятно,
ради чего все затевалось. Как будто включается
житейское восприятие — зритель, которому
всегда легче считать знакомую ситуацию, устав от умозрительности и длинных малопонятных диалогов,
благодарно хватается за проступивший
«любовный треугольник». И все библейские аллюзии,
рассуждения о политике и нравственном
выборе меркнут перед простенькой мыслью: «Ага,
жену-то довели!»
Самоубийство Росмера и Ребекки у Ибсена —
бунт, пафос активного отрицания действительности,
результат невоплощенного героического
потенциала. У Дитятковского же — отчаяние хорошего
парня, не выдержавшего груза вины перед
покойницей. Конечно, с позиций бытового здравого
смысла требовать от возлюбленной (с которой
жить бы да радоваться!) покончить с собой,
чтобы доказать свою любовь, — это дичь.
Вот и смешно. Кому-то…
Комментарии (0)