А. Чехов. «Живой товар».
Театр им. В. Комиссаржевской.
Сценарий и постановка Игоря Коняева

Спектакль театра Комиссаржевской
«Живой товар», выпущенный в марте
2008 года, получил большое количество
разноречивых отзывов в прессе,
а после рецензии Елизаветы Мининой
даже разыгрался виртуальный
мини-скандал с публичным ответом
режиссера-постановщика. Дело в том,
что критик приписала авторство декораций
Владимиру Фиреру, тогда как художниками
спектакля являются Ольга
Шаишмелашвили и Петр Окунев, востребованные,
успешно и много работающие
по всей России, а не только
с Коняевым. При этом Е. Минина совершенно
справедливо описала сценографию
как единственный элемент
спектакля, содержащий смысл: «Перво-наперво взгляд упирается в стену
с тремя двустворчатыми дверями, не по человечьей мерке сделанными, у которых даже громоздкие ручки — на уровне человеческого лица. Когда двери
распахиваются, видны залитый солнцем
пляж, цветущие сады, белые террасы.
Когда закрыты — персонажи и зрители погружаются в тесное, тусклое,
затхлое пространство с единственным
диваном, освещенное одинокой свечой.
То есть из сценографии должно
быть очевидно, как мал и убог человек
даже в доме своем, не говоря уже
о бескрайних просторах за его стенами.
Концептуально, ничего не скажешь.
Но концептуальность ограничивается
декорацией».

Ошибка критика вполне объяснима
с точки зрения пространственной памяти — у Фирера действительно была
декорация с тремя дверями — в «Потерянных
в звездах» в Театре на Литейном.
Мотив огромных дверей, за которыми
открывается иное пространство, — вообще-то довольно часто
встречается в истории сценографии,
его использовали в своих декорациях
и Босулаев, и Стенберг, и Серебровский,
и Дмитриев — в «Анне Карениной». Художники «Живого товара»
и обыграли иронично этот мотив как
несколько патетический и традиционный
для решения классики, и двери
там — вполне по человеческим меркам,
только не по современным. Монументальность
и масштаб этих дверей,
их кажущаяся несоразмерность
действительно подчеркивают мизерность
копошащихся на их фоне людишек
и напоминают о существовании
других миров, где все соразмерно, где
люди «были большими». Ирония в сценографии
оказалась опоэтизированной:
открывающиеся за этими дверями
пространства — южный морской пейзаж,
террасы с цветами, свет и солнце —
говорят о том, что жизнь не замкнута
на этих странных картонных персонажах
и их проблемах. Декорация переиграла
актеров, дала хоть какой-то повод
если не для размышлений, то для
эмоций или ассоциаций, ибо персонажи
и правда картонные, режиссер
будто умышленно искал возможности
уплощить, лишить витальности, объема
и героев, и чеховский сюжет, для
чего сам написал инсценировку. Спектакль
получился удручающе необаятельный,
будто бы специально призванный
послужить олицетворением
того театра, что вызывал содрогание
у Кости Треплева: «Когда эти великие
таланты, жрецы святого искусства изображают,
как люди едят, пьют, любят, ходят,
носят свои пиджаки; когда из пошлых
картин и фраз стараются выудить
мораль — маленькую, удобопонятную,
полезную в домашнем обиходе; когда
в тысяче вариаций мне подносят все
одно и то же, одно и то же, одно и то
же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал
от Эйфелевой башни, которая давила
ему мозг своей пошлостью».