НЕЛЮБОВЬ

«Почти рай» (по мотивам пьесы Х. Бергера «О чем кричала иволга». Ремикс).
Театр «Особняк». Постановка Юлии Паниной

В основе спектакля «Почти рай» — пьеса австрийского
драматурга Херберта Бергера «О чем кричала
иволга». Это история о супругах (Франц-Карл
и Эрна), которые, сидя в своем саду, слышат вдали
крик «ж…па!» и, решив, что дразнится их вконец обнаглевший
сосед Энцингер, начинают действовать.
Сначала подпиливают давно мешавшие ветки соседского
дерева, затем пишут донос о неразрешенной
постройке на его участке. Сосед, в свою очередь,
тоже доносит — супругам грозит крупный штраф, не
за горами суд… В финале пьесы, возмущенный поведением
ближнего, Франц-Карл берет в руки ружье.

У Бергера действующих лиц — двое. Ни соседей,
ни еще кого бы то ни было нам не показывают, а о событиях
мы узнаем только из разговоров супругов.
Надо полагать, что говорят нам, как это часто бывает
в экспрессионистских пьесах, вовсе не о конфликте
с другим, которого даже не видно, а о внутреннем
конфликте уже давно готового к кризису человека.

Юлия Панина, позаимствовав
у австрийской пьесы только
часть сюжета (война с соседями
вроде и начинается, но до
суда дело не доходит), поставила
очередной камерный спектакль
«про двоих» (до — «Кроткая» и «Елена и Штурман»).

На сцене только Мужчина и Женщина. Имен у них нет, да это и не нужно —
перед нами универсальные образы. Она (Наталья
Эсхи) — хрупко-миниатюрная, Он (Кирилл Утешев)
— бородатый и большой. Одетые в одинаковые,
стерильно-белые, похожие на бесформенные скафандры
комбинезоны герои довольно странно общаются
друг с другом. Странно, потому что разговаривают
они не на живом, а словно механическом языке,
как давно и надолго запрограммированные машины.
Разговаривают какими-то кусочками диалогов, незаконченными
предложениями.

К. Утешев (Он), Н. Эсхи (Она).
Фото Т. Волошиной

Сущность этой «механики» считываешь довольно
быстро: пытаясь на основе пьесы рассказать о вечном
конфликте двоих, Ю. Панина «накачивает» холодный антилюбовный текст Бергера отрывками
из других произведений. По сути, перед нами возникает
некая новая история, составленная из словесных
элементов чужих текстов. Перво-наперво со
сцены цитируют пышное начало рассказа Рэя Брэдбери
«Роковая игра» о страстной любви («В общем,
на их долю выпала Любовь. Напечатайте это слово
большими буквами. Подчеркните. Выделите особым
шрифтом. Добавьте восклицательные знаки.
Устройте фейерверк. Разгоните облака. Впрысните
адреналин. Подъем в три ночи. Сон в полдень»).
Потом будет еще и «Песнь Песней», и речь Сьюзилы
из «Острова» Олдоса Хаксли, и слова восхищения
матерью из пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера». Получается не реалистичная «линейная» история с ясной фабулой, а абсурдный «ремикс»
(именно такой подзаголовок заявлен в программке),
приправленный танцами, сменой ритма. Спектакльметафора,
многопланово развернутый образ отношений двух людей.

Пространственно-временные границы в спектакле
стерты. Пространство обозначено только двумя
шинами и бампером с фарами на задней стене — намек
на аварию, звуки которой несколько раз разрывают
ход спектакля. Точно обозначенного времени
действия тоже нет. Герои существуют в очищенной от
любых внешних помех пустоте. На этом беспредметном
фоне еще более заметно, что взаимопонимание
между ними нарушено с самого начала. Они существуют
в разных плоскостях. Он твердит один и тот
же анекдот про Штирлица и в каждый удобный момент
вставляет услышанное от соседей и теперь повторяемое
с оглядкой на нее слово «ж…па». Она старается
не замечать его кривляний, напевает легкую
мелодию, танцует и повторяет вечное женское «Ну
я прошу тебя, давай без этих грубостей…». Затем
он отмывает руки от грязи (или крови?), сидя перед
медным тазом с водой (реплика из спектакля Паниной
«Елена и Штурман»?), а она читает строки Суламифи
из «Песни Песней». Видно, что все это — псевдоидиллия.
И когда посреди этого привычного не
быта, а бытия прозвучат ее растерянно-скомканные
слова: «что-то случилось» — на зрителя полетят резкие
звуки автострады, телефонный звонок и свет от
фар в глаза. Вроде бы все шло неплохо, но что-то случилось.
Все эти «события», согласно жанру, будут повторяться
снова и снова…

Иногда кажется, что еще чуть-чуть — и герои достигнут
взаимопонимания. Но вдруг красный свет
гаснет, двое размыкают объятия, и с криком «Вот
это женщина! Таких больше не делают!» он швыряет
ее о стену. И снова вымученные попытки сближения,
супружеский стриптиз (с ее стороны — почти
по принуждению), объятья, перерастающие в сцену
насилия.

Получается, что от возникших когда-то как
вспышка отношений, от восторженного «на их
долю выпала Любовь» героям осталась только злоба.
Одними и теми же словами о невидимых нами,
бесплотных Энцингерах они готовы говорить долго,
желчно, постоянно. Эти многократные повторы
одного и того же стирают значения слов, опустошают
разговоры. Остается только форма отношений, которая
заполняется (опять же формально, надуманно)
скукой, трепом о соседях, анекдотами, пением, а на
самом деле — ненавистью. «Мне нравится твоя ненависть», — фраза, несколько раз брошенная в спектакле,
доказывает, что чувство ненависти — то единственное
истинное, что осталось у этих двоих.

Но если в пьесе автор доводит историю до логичного
экспрессивного конца, до психологического
гротеска: главный герой, переполненный ненавистью,
стреляет в сторону соседей, и его стрельба
«перерастает в сплошной грохот бойни», — то в финале
спектакля Паниной все наоборот. Напряжение
спадает, герои вновь надевают белые комбинезоны
и, взявшись за руки, бегут навстречу светящим
в глаза фарам. И вроде бы все должно повториться
— слова о любви, танцы, объятия, насилие, побои.
Узаконенное годами движение по очередному кругу
супружеского ада. Но только музыка на этот раз
почему-то — жизнеутверждающая. Будто режиссер,
задав столько вопросов и не найдя ответов, на полпути
решила: пусть у этих двоих все-таки все будет
хорошо, ведь жизнь продолжается, несмотря на такие
вот дрянные отношения.

Июль 2010 г.