Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

VIVA ITALIA!

Центральным событием фестиваля «Встречи в России» стал спектакль, о котором пойдет речь ниже. Кто бы из авторов ни пытался усердно описать весь фестиваль — получались куцые заметки обо всей остальной программе, а потом… сплошной восклицательный знак о спектакле «Золотой человек».

В конце концов мы решили не быть Пименами, не выдавливать, как из тюбика, из сознания авторов «неохотные впечатления» о других постановках, а сосредоточиться на нем, на золотом…Тем более что спектакль прошел ТОЛЬКО ОДИН РАЗ, совсем как в Древней Греции, где играли для богов и потому ничего не повторяли дважды.

ФРОНТ ПАМЯТИ

Однажды в чудном городе Флоренция, сидя за чашкой кофе (возможно, что и за рюмочкой граппы), генеральный директор «Балтийского дома» Сергей Шуб и руководитель флорентийского театра Occupazioni Farsesche Риккардо Соттили договорились осуществить совместный проект «Италия — Россия. Фронт памяти» — о судьбе итальянского экспедиционного корпуса в России во время Второй мировой войны.

Послать итальянцев в Россию придумал Муссолини. Говорят, Гитлер руками и ногами отбивался от этой «братской помощи»: в том, какие итальянцы вояки, он убедился еще во время военных действий в Греции. Сами итальянцы воевать не хотели; в Греции потомки римлян нашли с дочерьми потомков эллинов общий язык — в результате «оккупируемые» прозвали «оккупантов» солдатами любви, а плоды этой любви составили довольно заметный процент прироста греческого населения.

В России такой идиллии не было, но не было и ненависти — ни между итальянскими и советскими солдатами, ни между итальянскими солдатами и гражданским населением.

В искусстве эта тема отражена не так уж подробно. В стихотворении Михаила Светлова лирический герой сожалеет о судьбе итальянского парня, убитого где-то в донских степях, но не забывает упомянуть, что получил-то итальянец поделом:

Но ведь я не пришел с пистолетом
Отнимать итальянское лето.
Но ведь пули мои не свистели
Над великой страной Рафаэля.

И финальные строки:

…я стреляю — и нет справедливости
Справедливее пули моей!

(Написано-то во время войны. Советский поэт тогда не мог думать иначе.)

Был еще итальянский фильм «Подсолнухи». Тоже давно.

Большинство солдат 200-тысячной ARMIR, Итальянской армии в России, погибли не от пуль, а от морозов, при отступлении сквозь российские снега и вьюги.

Риккардо Соттили организовал киноэкспедицию в Россию. Документалисты проехали по пути ARMIR, сделали интервью с теми, кто еще помнит веселых чернявых парней, которые так охотно говорили комплименты местным крестьянкам и так обреченно шли воевать. А потом по заказу Риккардо Соттили журналистка Алессандра Бедино написала пьесу «Золотой человек. История одного отца и тысячи сыновей».

В основу ее положена история, которая со временем обросла такими подробностями, что не скажешь: то ли было, то ли нет, то ли правда, то ли миф.

Жил-был в городе Ареццо сапожник Джузеппе Сантини. Его сын Микеле, солдат батальона альпийских стрелков, пропал в России без вести. Отец не верил в смерть сына. Много лет подряд он приходил на вокзал к поездам, надеясь, что однажды на перрон сойдет его Микеле. Боясь, что сын не узнает его, постаревшего, Джузеппе выкрасил свой пиджак золотистой краской — чтобы, выйдя из вагона, Микель сразу обратил свой взгляд на золотого человека и узнал в нем отца.

30 ШАГОВ В БОТИНКАХ ОТ ДЖУЗЕППЕ САНТИНИ

Пьеса сделана в условной манере. Отталкиваясь от профессии Джузеппе, Алессандра Бедино выстроила образный ряд на разветвлении понятий, связанных с обувью, ногами, путем. Композиционно «Золотой человек» состоит из 30 картин — тридцати символических шагов. Пространство пьесы и спектакля обозначено стенами мастерской Джузеппе, но так как действие протекает в двух измерениях: реальном и в воображении старика, — то пространство разомкнуто; воображение Джузеппе управляет происходящим, и в его мастерской возникают картины далекой России.

Риккардо Соттили и его актеры безошибочно находят способ существования, нужный именно в этом спектакле. Гремучую смесь самого подробного неореализма с фантасмагорией. Узкую нейтральную полосу между Де Филиппо и Феллини.

А. Галлигани (Лейтенант Бьянко), Л. Спадаро (Джузеппе). Фото из архива фестиваля

А. Галлигани (Лейтенант Бьянко), Л. Спадаро (Джузеппе).
Фото из архива фестиваля

Сцена из спектакля. Фото из архива фестиваля

Сцена из спектакля.
Фото из архива фестиваля

Л. Спадаро (Джузеппе), В. Яковлев (Петр). Фото из архива фестиваля

Л. Спадаро (Джузеппе), В. Яковлев (Петр).
Фото из архива фестиваля

В спектакле заняты пять итальянских актеров и трое русских, из «Балтдома»: народный артист РФ Вадим Яковлев, не то чтобы сыгравший, а проживший судьбу русского крестьянина Петра, и совсем юные Андрей В. Панин и Дарья Степанова.

У итальянцев, как известно, актерство в крови. Потрясающая интуиция позволяет им дерзко сочетать в своей игре несочетаемые вроде бы элементы. Спектакль начинается с того, что старик Джузеппе (Лино Спадаро) неуклюже вываливается из каморки на сцену, вызывая то ли смешок, то ли легкое замешательство — уж не споткнулся ли артист: больно натурально он повалился на бок. Нет, это уже игра!

Потом идет длинный и быстрый монолог, и комичный, и трогательный. Интонация — узнаваемая по итальянскому кинематографу.

Образный ряд пьесы был отлично придуман, но еще важнее, что в спектакле он реализован с редкостной точностью и выразительностью. Джузеппе — сапожник. Его сын Микеле (Даниэль Дуэррихаус) мерзнет в России без теплой обуви, вместе с другом Нуто (Алессио Тарджиони) он покупает на базаре у солдатской жены Маши ботинки ее пропавшего без вести мужа. С натурального товарообмена начинаются отношения итальянца и русской женщины, переходящие в… Любовь? Может быть, это слишком сильно сказано. Скорее: когда идет война, выигрывают или проигрывают державы; простые люди, вовлеченные в ее безумие, всегда оказываются в трагическом положении, и им — чтобы как-то выжить — необходимы ощущение того, что они не одиноки, возможность поделиться теплом своей души с другим человеком и почувствовать его тепло…

В следующей сцене в мастерской Джузеппе появляется бежавший из плена молодой русский солдат — он бос, и старик дарит ему ботинки… Потом эта тема неожиданно преломляется в воспоминаниях Микеле: обморозив ноги, несчастный альпийский стрелок вспоминает, как отец читал ему сказку о Пиноккио. Деревянному человечку злодеи сожгли ноги, и Папа Карло обещал ему смастерить новые… Так в образный ряд входит память о беспечальном детстве, противостоящая военному сегодня.

И это противопоставление услугубляется монологом Микеле, не только тревожным и трагичным для отца, но и ставящим под сомнение его профессиональную гордость:

«Дорогой отец, пишет вам сын ваш, Микеле. Не знаю, получите ли вы это письмо, потому что здесь поговаривают, что дела наши совсем плохи. Холод ужасный. Русские совсем близко, и кто-то говорит, что они перешли по льду через замерзший Дон. Но даже если это так, нас никто ни о чем не предупредил. Мы на месте и ждем решения своей судьбы. О России я бы хотел рассказать вам многое, но не умею описывать. И все же, если б не война, я бы не увидел света: мы, солдаты, прошли долгий путь. Пешком через всю Украину. Дело было летом, и мелкая степная пыль проникала повсюду, разъедала кожу ботинок. Когда мы дошли до места, те уже никуда не годились. Потом наступила пора дождей, а сейчас стоят морозы. Вы знаете, что в подошву наших ботинок забиты гвозди, и сквозь эти отверстия просачивается вода. Тогда ноги коченеют. Некоторые смастерили себе новые подошвы из резины брошенных русскими грузовиков… А у меня на ногах, прямо сейчас, когда пишу… русские ботинки… Они лучше наших. Не в обиду вам будет сказано, папа».

И русский юноша Коля вторит итальянскому солдату:

«Знаешь, почему твой сын не возвращается? Если ты действительно это хочешь знать, я объясню: у него нет нужных для этого ботинок, вот почему! Ты сшил миллионы пар обуви, а вот о сыне не позаботился. Нужны вот такие сапоги, как у меня. Видишь? (Показывает Джузеппе валенки на ногах.) Присмотрись, как они сделаны. Ты таких сапог в жизни своей не видел! Называются они валенки. И сделаны они не из кожи, понимаешь ли, а из толстой валяной шерсти, без швов. Внутри ноге просторно, даже если ноги опухли от ходьбы. А еще в них тепло, даже без носков, которых у вас, итальянцев, попросту нет. Конечно, если снег мокрый, валенки промокают, но в сорокоградусный мороз сухо. Вот такие валенки ты и должен сделать для сына, если действительно хочешь, чтобы он вернулся домой. Иначе ты можешь ждать его до конца дней своих, но он не вернется».

Через «обувную» специфику проводится мысль: человек должен существовать там, где его бытие естественно и органично. Если твои ноги привыкли к изящным легким ботинкам, тебе нечего делать с оружием в донской степи. (Но если твоя исконная обувь валенки — не суйся в Лондон, Монте-Карло и Куршевель!)

Но кроме этого, земного, бытового, образного ряда в спектакле есть и другой, высокий, основанный на абсолютной ценности итальянского национального самосознания — «Божественной комедии». Лейтенант Бьянко, рефлектирующий интеллигент-гуманист, признающийся, что не любит ни немцев, ни итальянских фашистов, вспоминает строки Данте: «Вы созданы не для животной доли, но к доблести и знанью рождены».

И из его монолога вырастает леденящий душу финал: выбиваясь из сил, шагают по заснеженному аду (Дантову аду!) последние уцелевшие альпийцы; на тележку, которую они волокут, навалены раненые, деревянная лошадка (напоминание и о детстве, и о мулах, которые замерзли здесь) и черный деревянный крест (мотив Голгофы)…

Точный и эмоциональный режиссерский ход, говорящий: война — это всеобщее несчастье. И только для того, чтобы осознать это, есть смысл вспоминать о минувшей войне.

Июль 2008 г.

В именном указателе:

• 

В указателе спектаклей:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*