Центральным событием фестиваля «Встречи
в России» стал спектакль, о котором пойдет речь
ниже. Кто бы из авторов ни пытался усердно описать
весь фестиваль — получались куцые заметки обо всей
остальной программе, а потом… сплошной восклицательный
знак о спектакле «Золотой человек».

В конце концов мы решили не быть Пименами, не выдавливать, как из тюбика, из сознания авторов «неохотные
впечатления» о других постановках, а сосредоточиться
на нем, на золотом…Тем более что спектакль
прошел ТОЛЬКО ОДИН РАЗ, совсем как в Древней
Греции, где играли для богов и потому ничего не повторяли дважды.

ФРОНТ ПАМЯТИ

Однажды в чудном городе Флоренция, сидя за чашкой кофе (возможно, что и за рюмочкой граппы),
генеральный директор «Балтийского дома»
Сергей Шуб и руководитель флорентийского театра
Occupazioni Farsesche Риккардо Соттили договорились
осуществить совместный проект «Италия —
Россия. Фронт памяти» — о судьбе итальянского экспедиционного
корпуса в России во время Второй
мировой войны.

Послать итальянцев в Россию придумал
Муссолини. Говорят, Гитлер руками
и ногами отбивался от этой «братской
помощи»: в том, какие итальянцы
вояки, он убедился еще во время военных
действий в Греции. Сами итальянцы
воевать не хотели; в Греции потомки
римлян нашли с дочерьми потомков эллинов
общий язык — в результате «оккупируемые» прозвали «оккупантов»
солдатами любви, а плоды этой любви
составили довольно заметный процент
прироста греческого населения.

В России такой идиллии не было, но не было и ненависти — ни между итальянскими и советскими
солдатами, ни между итальянскими солдатами и гражданским населением.

В искусстве эта тема отражена не так уж подробно.
В стихотворении Михаила Светлова лирический
герой сожалеет о судьбе итальянского парня, убитого
где-то в донских степях, но не забывает упомянуть,
что получил-то итальянец поделом:

Но ведь я не пришел с пистолетом
Отнимать итальянское лето.
Но ведь пули мои не свистели
Над великой страной Рафаэля.

И финальные строки:

…я стреляю — и нет справедливости
Справедливее пули моей!

(Написано-то во время войны. Советский поэт тогда
не мог думать иначе.)

Был еще итальянский фильм «Подсолнухи». Тоже
давно.

Большинство солдат 200-тысячной ARMIR,
Итальянской армии в России, погибли не от пуль, а от морозов, при отступлении сквозь российские снега
и вьюги.

Риккардо Соттили организовал киноэкспедицию
в Россию. Документалисты проехали по пути ARMIR,
сделали интервью с теми, кто еще помнит веселых чернявых
парней, которые так охотно говорили комплименты
местным крестьянкам и так обреченно шли
воевать. А потом по заказу Риккардо Соттили журналистка
Алессандра Бедино написала пьесу «Золотой
человек. История одного отца и тысячи сыновей».

В основу ее положена история, которая со временем
обросла такими подробностями, что не скажешь: то ли
было, то ли нет, то ли правда, то ли миф.

Жил-был в городе Ареццо сапожник Джузеппе
Сантини. Его сын Микеле, солдат батальона альпийских
стрелков, пропал в России без вести. Отец не верил
в смерть сына. Много лет подряд он приходил на вокзал
к поездам, надеясь, что однажды на перрон сойдет
его Микеле. Боясь, что сын не узнает его, постаревшего,
Джузеппе выкрасил свой пиджак золотистой краской — чтобы, выйдя из вагона, Микель сразу обратил
свой взгляд на золотого человека и узнал в нем отца.

30 ШАГОВ В БОТИНКАХ ОТ ДЖУЗЕППЕ САНТИНИ

Пьеса сделана в условной манере. Отталкиваясь от профессии Джузеппе, Алессандра Бедино выстроила
образный ряд на разветвлении понятий, связанных
с обувью, ногами, путем. Композиционно «Золотой человек» состоит из 30 картин — тридцати символических
шагов. Пространство пьесы и спектакля обозначено
стенами мастерской Джузеппе, но так как действие
протекает в двух измерениях: реальном и в воображении
старика, — то пространство разомкнуто; воображение
Джузеппе управляет происходящим, и в его
мастерской возникают картины далекой России.

Риккардо Соттили и его актеры безошибочно находят
способ существования, нужный именно в этом
спектакле. Гремучую смесь самого подробного неореализма
с фантасмагорией. Узкую нейтральную полосу
между Де Филиппо и Феллини.

А. Галлигани (Лейтенант Бьянко), Л. Спадаро (Джузеппе).
Фото из архива фестиваля

Сцена из спектакля.
Фото из архива фестиваля

Л. Спадаро (Джузеппе), В. Яковлев (Петр).
Фото из архива фестиваля

В спектакле заняты пять итальянских актеров
и трое русских, из «Балтдома»: народный артист РФ
Вадим Яковлев, не то чтобы сыгравший, а проживший
судьбу русского крестьянина Петра, и совсем юные
Андрей В. Панин и Дарья Степанова.

У итальянцев, как известно, актерство в крови.
Потрясающая интуиция позволяет им дерзко сочетать
в своей игре несочетаемые вроде бы элементы.
Спектакль начинается с того, что старик Джузеппе
(Лино Спадаро) неуклюже вываливается из каморки
на сцену, вызывая то ли смешок, то ли легкое замешательство — уж не споткнулся ли артист: больно натурально
он повалился на бок. Нет, это уже игра!

Потом идет длинный и быстрый монолог, и комичный,
и трогательный. Интонация — узнаваемая по итальянскому кинематографу.

Образный ряд пьесы был отлично придуман, но еще
важнее, что в спектакле он реализован с редкостной точностью
и выразительностью. Джузеппе — сапожник.
Его сын Микеле (Даниэль Дуэррихаус) мерзнет в России
без теплой обуви, вместе с другом Нуто (Алессио
Тарджиони) он покупает на базаре у солдатской жены
Маши ботинки ее пропавшего без вести мужа. С натурального
товарообмена начинаются отношения итальянца
и русской женщины, переходящие в… Любовь?
Может быть, это слишком сильно сказано. Скорее: когда
идет война, выигрывают или проигрывают державы;
простые люди, вовлеченные в ее безумие, всегда оказываются
в трагическом положении, и им — чтобы как-то выжить — необходимы ощущение того, что они не одиноки,
возможность поделиться теплом своей души
с другим человеком и почувствовать его тепло…

В следующей сцене в мастерской Джузеппе появляется
бежавший из плена молодой русский солдат —
он бос, и старик дарит ему ботинки… Потом эта тема
неожиданно преломляется в воспоминаниях Микеле:
обморозив ноги, несчастный альпийский стрелок
вспоминает, как отец читал ему сказку о Пиноккио.
Деревянному человечку злодеи сожгли ноги, и Папа
Карло обещал ему смастерить новые… Так в образный
ряд входит память о беспечальном детстве, противостоящая
военному сегодня.

И это противопоставление услугубляется монологом
Микеле, не только тревожным и трагичным для
отца, но и ставящим под сомнение его профессиональную
гордость:

«Дорогой отец, пишет вам сын ваш, Микеле. Не знаю, получите ли вы это письмо, потому что здесь поговаривают,
что дела наши совсем плохи. Холод ужасный.
Русские совсем близко, и кто-то говорит, что они
перешли по льду через замерзший Дон. Но даже если
это так, нас никто ни о чем не предупредил. Мы на месте
и ждем решения своей судьбы. О России я бы хотел
рассказать вам многое, но не умею описывать. И все
же, если б не война, я бы не увидел света: мы, солдаты,
прошли долгий путь. Пешком через всю Украину. Дело
было летом, и мелкая степная пыль проникала повсюду,
разъедала кожу ботинок. Когда мы дошли до места,
те уже никуда не годились. Потом наступила пора дождей,
а сейчас стоят морозы. Вы знаете, что в подошву
наших ботинок забиты гвозди, и сквозь эти отверстия
просачивается вода. Тогда ноги коченеют. Некоторые
смастерили себе новые подошвы из резины брошенных
русскими грузовиков… А у меня на ногах, прямо
сейчас, когда пишу… русские ботинки… Они лучше
наших. Не в обиду вам будет сказано, папа».

И русский юноша Коля вторит итальянскому
солдату:

«Знаешь, почему твой сын не возвращается? Если ты
действительно это хочешь знать, я объясню: у него нет
нужных для этого ботинок, вот почему! Ты сшил миллионы
пар обуви, а вот о сыне не позаботился. Нужны
вот такие сапоги, как у меня. Видишь? (Показывает
Джузеппе валенки на ногах.) Присмотрись, как они
сделаны. Ты таких сапог в жизни своей не видел!
Называются они валенки. И сделаны они не из кожи,
понимаешь ли, а из толстой валяной шерсти, без
швов. Внутри ноге просторно, даже если ноги опухли
от ходьбы. А еще в них тепло, даже без носков, которых
у вас, итальянцев, попросту нет. Конечно, если
снег мокрый, валенки промокают, но в сорокоградусный
мороз сухо. Вот такие валенки ты и должен сделать
для сына, если действительно хочешь, чтобы он
вернулся домой. Иначе ты можешь ждать его до конца
дней своих, но он не вернется».

Через «обувную» специфику проводится мысль: человек
должен существовать там, где его бытие естественно
и органично. Если твои ноги привыкли к изящным
легким ботинкам, тебе нечего делать с оружием
в донской степи. (Но если твоя исконная обувь валенки — не суйся в Лондон, Монте-Карло и Куршевель!)

Но кроме этого, земного, бытового, образного ряда
в спектакле есть и другой, высокий, основанный на абсолютной
ценности итальянского национального самосознания — «Божественной комедии». Лейтенант
Бьянко, рефлектирующий интеллигент-гуманист,
признающийся, что не любит ни немцев, ни итальянских
фашистов, вспоминает строки Данте: «Вы созданы
не для животной доли, но к доблести и знанью
рождены».

И из его монолога вырастает леденящий душу финал:
выбиваясь из сил, шагают по заснеженному аду
(Дантову аду!) последние уцелевшие альпийцы; на тележку,
которую они волокут, навалены раненые, деревянная
лошадка (напоминание и о детстве, и о мулах,
которые замерзли здесь) и черный деревянный крест
(мотив Голгофы)…

Точный и эмоциональный режиссерский ход, говорящий:
война — это всеобщее несчастье. И только для
того, чтобы осознать это, есть смысл вспоминать о минувшей
войне.

Июль 2008 г.