ИЗ ГОРОДА NN

Уважаемая редакция! Узнав, что
возникло такое замечательное
театрально-медицинское издание, спешу поделиться с вами
впечатлениями от недавней поездки в город NN, где я посетил
тамошний ТЮЗ. Собственно,
это вполне типичный российский ТЮЗ: обшарпанные порталы, 486 плановых спектаклей,
при этом 28 дней в году аренды (в основном выставки кожи
и кости), не приносящей, как видно, доходов труппе. Зарплаты
в этом театре столь низки, что,
подумал я, труппа сама может
арендовать здание для демонстрации именно кожи и костей.
Премьеры редки, но как выпустят что-нибудь — так зовут критика. Позвали и меня, но параллельно двух московских коллег,
имена которых оставлю в тайне
из соображений цеховой корпоративности. Один из них, признаюсь, часто публикует в прессе нелепые цитаты из критических статей, то есть служит неким
«санитаром нашего леса».
Спектакли были плохи, я нервничал от предстоящего выступления на труппе и шлялся по
театру в свободное время (куда
деваться зимой в незнакомом
городе?). Главный режиссер репетировал что-то новое, и из-за
дверей доносилось:

— Я смотрю вас насквозь, как
гинеколог!

— Вы забыли свой речевой аппарат на козырьке театра!

— Ну, вот такая у нас хереография!

— Дорогие шубы, но я смотрю
на это сквозь Чехова…

— Гора с горой не сходятся,
а скала со скалой завсегда!

В какой-то момент, прервав репетицию, он, видимо, предался
воспоминаниям о театральной
юности, и я расслышал:

— Актер исполнял роль Волка
в «Красной Шапочке». На репетиции кинул роль в лицо режиссеру, да как закричит: «Вы меня
учите ганнибализму!»

Вечерами мы пили чай в администраторской, он рассказывал
о том, как в 70-е, после армии,
в которой водил «грызавик»,
учился у А. А. Попова и с тех
пор ненавидит всякую режиссерскую «фениберию».
С некоторым головокружением
я отправился на обсуждение
спектаклей, которое проводили
мои коллеги. Воодушевление,
с которым белокурая дама-критик восприняла искусство театра, было явно не свободно от
закулисных взаимоотношений,
но это бы ладно! Я восхищался
ее искусством сказать все —
и не сказать ничего.

— Режиссеру, мне думается,
важна в этом спектакле атмосфера, и он строит атмосферу,
потому что, как мне кажется,
атмосфера ему важна…
Эти «восьмерки» походили на
фигурное катание… Кружило.

— Это словно ребенок ставил!
Надо уметь видеть, что «бедность — это не порок», — пела
моя коллега по критическому,
не побоюсь сказать, цеху, поднимаясь все выше и выше: «Танец ложки с вилкой — это тоже
какой-то поиск, это мощный
слоеный пирог…» Дальше пошла «кружевная беготня людей»,
спектакль как «непрерывная
слеза»… Но только я стал привыкать к образной системе и успокаиваться, как оно грянуло:

— Я с радостью узнавала
в «Вассе Железновой» «Вишневый сад».

Как удалось ей узнать в «Вассе» «Вишневый сад» — дело
медицинской экспертизы, но
ужас состоял в том, что коллега решила вскрыть поэтику
этой самой «Вассы»:

— Виолончельные блики задают тон: голоса, будьте любезны, располагайтесь ниже! —
демонстрировала она чудеса
театроведческого анализа, завершив свое рыдающее, восторженное выступление пассажем, равного которому я не
берусь припомнить:

— По рисунку роли видно, что
инсульт — вот-вот…

Я отказался от выступления
на труппе театра, побоявшись
выглядеть так же и ненароком
заразиться «виолончельной
беготней» и «кружевными бликами». Режиссер, смотрящий
насквозь, как гинеколог, и критик, углядевший симптомы
инсульта, нашли друг друга.
Зачем вмешиваться в жизнь
честных контрабандистов, как
говорит кто-то, кого цитировал
в прошлом номере «Петербургский театральный журнал».