* * * * *

1. Правомерно ли говорить о «новой буржуазности»
в современном искусстве и искусстве современного
театра?
2. Каковы ее черты сегодня?
3. Что роднит «новую буржуазность» со «старой» и что в них разнится?
4. Какие формы принимает сегодня «новое буржуазное» искусство?
В чем позитив этого процесса?
В чем негатив?

Тема «новой буржуазности», поставленная
в анкете «ПТЖ», крайне
актуальна для современной
России — страны,
«строящей» капитализм,
и ее искусства.
В то же время она сложна и, я бы сказал, деликатна —
и методологически, и мировоззренчески, поскольку
связь между жизнью и духовной культурой, общественным
укладом и искусством нелинейна, неоднозначна.
Далеко не все особенности и изменения
современного искусства, как, впрочем, и самой жизни,
вызваны реставрацией капитализма. И все же
нет никаких сомнений в том, что если способ жизни
общества и миллионов его граждан в своем существе,
т. е. в своих фундаментальных структурах
и механизмах, стал (или становится) буржуазным,
то и художественное сознание (вместе с сознанием
экономическим, политическим, нравственным
и философским) неизбежно обретает такие особенности
восприятия, толкования, оценки и воплощения
реальности, такие черты отношения к своему адресату
— человеку, которые определяются «буржуазностью» как доминантой жизни и сами суть «буржуазные».

Совершенно правомерно говорить о «новой буржуазности» в современной культуре и искусстве (театре
в том числе), и не только у нас, но и на Западе, —
термин «новая» акцентирует исторический характер
буржуазности. Хотя нужно видеть не только
сходство, но и огромную разницу ее западного и российского
вариантов.

Западный буржуазный мир уже довольно стар,
он — а вместе с ним и буржуазность в искусстве —
прошел несколько этапов, на каждом обретая неотделимые
друг от друга, как две стороны одной медали,
«достоинства» и «недостатки». Была, например,
буржуазность «ранняя» — эпохи Ренессанса
и Реформации, когда человек осознал себя свободным
существом, творцом своей судьбы, своего и общественного
благополучия, весьма дерзко и самонадеянно
приравнял себя к Богу, научился понимать
свои земные интересы и наслаждаться жизнью
(любовью, творчеством, приключениями, властью).
Шекспир нашел гениальное художественное воплощение
взлетам и безднам раннебуржуазного человека.
Потом последовательно были буржуазность эпохи
Просвещения, посленаполеоновская позитивистски-
утилитаристская буржуазность XIX века (искусство,
выросшее на основе последней, прославилось
не только и не столько ее утверждением, сколько
страстной и глубокой критикой, и с тех пор буржуазность
и антибуржуазность в большом искусстве
неразлучны), модернистская, охваченная ощущением
тотального кризиса и переоценки всех ценностей,
включая «смерть Бога», буржуазность первой половины
ХХ века. «Новая» западная буржуазность —
дитя общества потребления второй половины ХХ —
начала XXI веков. Сохраняя, пусть и в трансформированном
виде, плюсы и минусы «старой» буржуазности
(буржуазной ментальности), такие, как дух
свободы и инициативы, демократизм, сознание «естественных» прав личности (словом, либерализм), но
и прагматизм, утилитаризм, индивидуализм и т. п.,
она узаконила и довела до предела — в том числе
и в искусстве — потребительский гедонизм, жажду
игры, развлечений и мифологических иллюзий,
сексуальную свободу и культ телесности, своевольную
релятивизацию некогда сакральных ценностей
(вплоть до полной отмены всех духовных абсолютов,
ценностной вертикали), разрыв и сосуществование
высокой («элитарной») и «массовой» культуры (образованной
утонченности и банально-вульгарной
незамысловатости, примитивности). Она тотально —
и в содержании, и в формах, и в социальном способе
существования искусства и художника — утвердила
собственные критерии ценности: рыночный спрос
и денежную стоимость, социальную «статусность»
(«статусный символизм»), а также повышающие их
средства: экстремальность и экзотичность содержания,
экстравагантность и чувственную броскость языка, апелляцию к архетипам и стереотипам массового
сознания, «раскрученность» в СМИ, официальное
публичное признание (через премии и рейтинги),
превращение произведения в «культовое»
и «модное» и т. д. и т. п.

Сейчас эта «новая буржуазность» — вместе с рынком
и идеологической свободой творчества — настигла
и российскую художественную культуру. Но,
как я уже сказал, с большим отличием от Запада:
Россия и ее искусство не знали (или почти не знали)
ментального опыта «старой» буржуазности, не
прошли школы ее классических достижений-достоинств.
Кто, например, в советскую эпоху мог видеть,
понимать (тем более — перенимать) здоровую, излучающую
«жизнестроительную» силу и реалистический
практицизм буржуазность А. Н. Островского
и Чехова? Кто расслышал как призыв и урок западный
либерализм Тургенева? Кто, наконец, заучив со
школьных лет свободолюбивые стихи «нашего всего» Пушкина, вычитал в них не «революционную»
идею «освобождения угнетенного народа», а программу
частной, персональной свободы и самоценности
каждой личности?

Мы в истории, как всегда, «на новенького». Мы —
неофиты. И, торопясь за «прогрессом», усваиваем
то, что лежит на поверхности, то, что проще усвоить.
Наша «новая буржуазность» — это пока свобода
без культуры, т. е. своеволие, эпатаж и выпендреж.
Это наскоро освоенная эстетика (и «этика»)
шоу-бизнеса и желтой прессы. Художественное сознание
(что в кино, что в театре) захвачено магией
«попсовизации» и «гламуризации», что не требует
серьезных духовных усилий (разве что технических),
зато дает признание и доход. Занимательность
и развлекательность торжествуют даже там, где, казалось
бы, сама природа жизненного материала требует
аналитического и нравственно ответственного
подхода (великолепно сказала от этом Т. Москвина.
См.: «Искусство кино», 2005, № 11). Моральная проблематика,
кстати, в сегодняшнем театре либо мельчает
и опошляется до неприличия, либо просто полностью
устраняется: она не нужна и/или неподъемна
для «новых русских» от искусства. На этом
фоне даже скромные в художественном отношении,
но серьезные в духовно-нравственном намерении
произведения воспринимаются как Событие
(пьесы В. Сигарева и других учеников Н. Коляды,
«Кислород» И. Вырыпаева), ибо общественная потребность
в них велика. Так же, я уверен, жизненно
необходим свободный и непредубежденный художественный
анализ советской эпохи, социальной
реальности тоталитаризма и несвободы. Чтобы
изжить и не повторить страшное прошлое, нужна
трезвая память о нем. Но проще и доходней пародийно
хохмить, легкомысленно играть с советским
«материалом» (часто ограничиваясь его внешней
атрибутикой) или спекулировать на ностальгии по
«советскому».

Мы уже научились раздавать всяческие премии
и имитировать непрерывный «праздник жизни», неплохо освоили мелодраматический или (тоже
востребованный уставшим от противоречий времени
зрителем) вульгарно-комедийный антрепризный
«чес». Но придется научиться всерьез постигать современность,
драматическую судьбу свободы, становление
нового типа личности, трудом и талантом
творящей себя и свой мир, конфликты в мире
ценностей. Рано или поздно художникам в любом
виде искусства, а в театре в особенности, если они
не хотят возврата к старому или всеобщей дебилизации,
придется осознать необходимость защиты
фундаментальных ценностей современной цивилизации,
настоящего просвещения неготового к свободе
и ответственности (за нее, за себя, за страну)
народа. Иначе говоря, освоить буржуазность как
кристаллизацию исторических достижений культуры
и личности — в полноте ее позитивного, продуктивного
содержания. А на ее проблемные и бесчеловечные
аспекты художественно отвечать так,
как должно подлинному искусству: не только развлекая,
уводя в сладкие иллюзии и утешая, но и открывая
трудную правду, обогащая и катарсически
очищая духовный мир современников, защищая человеческое
в человеке.