Это был первый звонок в 2011 году. 1 января: «Вчера
умер Владимир Александрович». Склярский. Директор
«Бродячей собаки». Человек, который очень
помог «Петербургскому театральному журналу». То
есть больше всех помог. Хотя мы не были близки, не
дружили. Странность вот такая…
3 января на Смоленском кладбище мы прощались
с ним. Ему было всего 64 года.
Когда же вообще мы впервые встретились?
Кажется, это был конец
то съезд соотечественников, и неизвестные мне люди,
Склярский и Колчин, позвали прийти в подвал «Бродячей
собаки» на «явление теней Серебряного века».
В подвал абсолютно голый (на полу еще, кажется, стояла
вода, и мы — точно! — ходили по доскам…). Вот
тогда я и увидела Владимира Александровича (до того
зам. директора Малого оперного), поставившего целью
своей жизни превратить это бывшее бомбоубежище
в обитаемое место, возродить «Бродячую собаку».
Ему это удалось, он мечтал отпраздновать в апреле
2011 года ее
не подозревал, это было его строжайшее условие: чтобы
никто не знал. Еще в ноябре Э. С. Кочергин виделся
с ним в театре: как всегда, В. А. смеялся, шутил, не
выглядел ни больным, ни похудевшим. И вот — как
гром среди ясного неба…
Когда возник «Петербургский театральный журнал» и надо было где-то жить, я вспомнила, что во
дворе «Бродячей собаки», процесс творческой и территориальной
реанимации которой только начинался,
есть черная лестница, а на ней — какое-то помещение,
которое чуть раньше В. А. готов был дать приехавшему
из горевшей Грузии Резо Габриадзе. Словом,
я знала, что есть какая-то каморка с краном и туалетом.
И вот поздней осенью 1991 года я пришла к директорам
«Собаки», малознакомым В. А. Склярскому
и Е. Е. Колчину, уж они-то точно понимали, что великому
городу, родине «Драматического вестника», кризисной
зимой 1991/92 не хватает только нас, — и реальная
история «Петербургского театрального журнала» началась. Именно здесь. Мы отремонтировали
стенки, залатали дырки в полу и поселились на «чердаке» — самом счастливом (потому что первом) нашем пристанище. «Бродячая собака» стала соучредителем
журнала. И до сих пор так есть. Потому что никто
больше, чем Владимир Александрович, нам не помог.
Все в жизни связано. Именно потому, что мы поселились
в «Собаке», Э. С. Кочергин назвал свою персональную
рубрику в «ПТЖ» «Рассказы Бродячей собаки», а я привела его в подвал к Склярскому — и он стал автором дизайнерской концепции. Мы считали,
что творческий воздух «чердака» спускается вниз, отапливая нежилой подвал и возвращая его к жизни,
а неисчезнувшая энергия старой «Собаки» поднимается вверх, к нам — и питает нас связями с той, прежней, художественной действительностью… Счастье, что журнал начался в таком месте.
Склярский приходил редко, никогда не мешал, но как будто охранял. И в тот тяжелый год, когда распалась
первая редакция, сгорел склад, вообще все стояло на краю, журнал уберегли от гибели именно «собачьи
директора» и в первую очередь Владимир Александрович. И тогда, когда дом пошел на капремонт,
а для нас начался период настоящего бродяжничества, и в те годы, когда мы ютились по разным комнатам города и все время ждали возвращения на пл. Искусств, а оно бесконечно отодвигалось, на помощь всегда приходил
только один человек — В. А. Склярский: он вселял редакцию в какие-то временные подвалы — и мы работали. Он уговаривал потерпеть до «собачьего открытия» — и мы дотерпели и первые (!) въехали в сам подвал. Еще не было ни одного посетителя… Кайф. Редакционная каморка явно не вмещала всех сотрудников и авторов, позже нам приходилось сливаться со штатом официантов и читать рукописи под музыку, в самом зале. Весь первый год возрожденной «Собаки» мы приводили туда своих театральных друзей,
заставляли их полюбить подвал, обжить его. Вместе с ними мы «надыхивали» в новое помещение атмосферу
и считали, что «собачье сердце есть уже — ему названье „ПТЖ“».
Довольно скоро В. А. начал говорить, что в такой
тесноте мы долго не протянем — умрем от духоты,
что надо обретать наконец собственный дом. Нет,
он не выгнал и не бросил нас, он объяснил, что такое
КУГИ, научил меня взять в руки каталог, а когда я увидела
адрес Моховая, 30, повез смотреть это подвал. Не
было ни электропроводки, ни дверей, мы (Склярский,
Женя Тропп и я) ходили с факелами из зажженной бумаги,
а В. А. говорил: «Надо брать. Подвал сухой. Разберетесь.
Глаза боятся — руки делают». Он был прав.
Наша «собачья» жизнь кончилась, но в теперешнем
редакционном подвале стоит тяжелая табуретка
из «Собаки». Внимательный В. А. прислал ее в позапрошлом
году на день рождения «ПТЖ». Чтобы не забывали
место своего рождения.
Еще я почему-то хорошо помню ночь, проведенную
в новой «Собаке»: охрана случайно заперла меня там,
как Фирса, и несколько ночных часов я была хозяйкой
и владелицей запертого подвала. Хотела даже выпить
стакан вина в его честь, но подумала, что утром недостачу
напитка спросят с официанток. Поэтому подняла
бокал за «Собаку» только мысленно. Но со мной
чокнулись многочисленные тени — и те, старые, и те,
которые появились тут в последнее десятилетие…
Теперь к этим теням присоединится еще одна. Владимир
Александрович Склярский. Большой, немногословный,
добродушный, по-своему даже застенчивый.
Уже скоро он встретится с первым «собачьим» директором
Прониным, и вместе они будут хранить подвал
на пл. Искусств, 5.
Светлая память.
Комментарии (0)