Ж.-Л. Лагарс. «Ля эстрада» («Мюзик-холл»).
Театр ОКОЛО дома Станиславского.
Режиссер Юрий Погребничко

В театре ОКОЛО дают новый концерт. Сколько
было у Погребничко этих танцплощадок, хоров, певцов
и музыкантов! Пели перед киносеансом или от русской тоски, пели о ландышах и о синем канадском
небе, пели в концертных платьях и в поношенных
пальто, пели грустно, лукаво, издевательски, щемяще,
страстно, озорно, безнадежно — пели те, кто еще
с нами, и те, кого уже нет. Неказистые, неудачливые
актеры, подобно Счастливцеву с Несчастливцевым
путешествующие из Керчи в Вологду, из Вологды
в Керчь, которых когда-то — ах, как это было давно
и все же было, было, пускай, может быть, только
и один раз — так принимали в Харькове — три корзины,
два венка, верите ли? — да и одеваться они тогда
были не дураки — эти нелепые, но с чувством собственного
достоинства комедианты — они вновь герои
Юрия Погребничко.

На маленькую сцену выходит девушка (как обозначено
в программке) в ватнике, прикрывающем неказистое,
но с претензией платье, в трениках и концертных
туфлях на босу ногу (Лилия Загорская).
С ней — два партнера: тот, что постарше, в узком, тесном
костюмчике (Сергей Каплунов), тот, что помоложе,
в костюме, напротив, слишком большом и даже
немного залихватском, с красным бантом в петлице
(Илья Окс). Еще один — кореец с французским выговором
(Суан Дао) — сбоку, за барабанами. Есть у «девушки» и четвертый партнер (Дмитрий Богдан), но о нем — позже…

Они — бродячая труппа провинциального «мюзик-холла» (так они себя называют — узнаем опять
же из программки). И что с того, что путешествуют
они по ненашему, по французскому захолустью и скоро
уже, видит Бог, доберутся до самого распоследнего
городишки «на Луарe», — ведь там, как верно заметит
девушка, такое же болото, как и здесь (и когда
она будет говорить про здесь — как будет не один
и не два раза за этот спектакль, — ты, зритель, очень
хорошо почувствуешь, что это не какое-то абстрактное
«здесь», а самое что ни на есть настоящее). И что
с того, что каждую фразу кореец за барабанами будет
для захолустных зрителей заштатного театрика переводить
на французский. Да и песни будут то те, то
эти — французско-нижегородские, в сопровождении
фирменного погребничкиного танца — то ли степа, то ли чего. С первого взгляда понятно: они нашенские,
эта «банда из Одессы» и их прима.

Собственно, спектакль по пьесе Жан-Люка
Лагарса «Мюзик-холл», аванпремьера которого прошла
в ОКОЛО, — это
монолог стареющей
певицы, произносимый
то ли до, то ли
после очередного выступления
ее маленького
«мюзик-холла».
Рассказывает она о сущих
мелочах, о безнадежных
неурядицах,
приключающихся во время их путешествий.
Стоит посередине сцены — слева один партнер,
справа другой
(это их затверженные
навсегда позиции —
только так, не иначе), — смотрит прямо
перед собой и рассказывает
уставшим голосом.
О том, что невозможно
работать
без концертного магнитофона — а она ставит,
непременно ставит
это условие, когда
приезжает в очередную
дыру, — ставит,
но его, конечно, не выполняют, и приходится
работать с кассетным — а это, сами
понимаете, разве же
это — магнитофон (одно
то, как она произносит
это слово, — интонации, с которыми можно говорить
о самом важном, о самом прекрасном в самой
трагичной пьесе мира — о чайке, возможно).

Сцена из спектакля.
Фото В. Пушкина

Сцена из спектакля.
Фото В. Пушкина

Сцена из спектакля.
Фото В. Пушкина

Сцена из спектакля.
Фото В. Пушкина

Рассказывает о том, как необходимо для нее, чтобы
стоял на сцене свой табурет — ее единственная и потому
такая дорогая собственность: как только девушка
говорит о табурете, один из партнеров — тот, что
помладше, — тут же достает его из большого заплечного
кофра — невозмутимо, как и положено погребничкиным
трюкам. Табурет этот — самый верный ее
спутник, и она искренне недоумевает, почему из-за
него вечно возникают проблемы: то предложат заменить
стулом, но ведь у стула — это ужасно! — есть
спинка, и на нем нельзя крутиться (тот, что постарше,
достает из своего кофра стул и издевательски прокручивает
на нем полный круг, задрав над спинкой ноги),
то и вовсе начнут уверять, что табурет — легковоспламеняющийся.
Только подумайте, что за причина —
«легковоспламеняющийся» — медленно повторит
она и вслед за этим — с ясной, всепрощающей интонацией
(«Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем
деле — все равно, играем мы на сцене или пишем, —
главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала,
а уменье терпеть» — с такой, наверно) — «Пожарники» — и под общий хохот тихо добавляет:
«Боятся огня».
Требуют бумагу о том,
что табурет безопасен, — а что же, она
дура и не предъявила
бы такой бумаги, если
б она была? «А не нужна
вам бумага, что не воспламенюсь я — не воспламенюсь и не сожгу
вашу сцену и ваш
зал?» — спрашивает
она в абсолютном отчаянье.
Говорит о пожаре — и понятно,
что говорит не о каком-то «пожаре», а об одном — о том самом…
И именно поэтому —
с такой болью: «А если
воспламенюсь — я?..»
И вот тут вдруг запоет — запоет неумело,
жалко, срывающимся
голосом (а мы знаем,
петь в ОКОЛО умеют — и если сейчас так
поется, значит, просто
по-другому — невозможно) — и оборвет
песню, едва начав.

А в промежутках ее
партнеры — все в тех же позициях, строго — будут
развлекаться цирковыми фокусами — для разнообразия
программы, видимо, ведь с такими песнями далеко
не уедешь. Тот, что слева (от нее — от нас справа),
достает из кармана красный светящийся огонек и запускает
его себе за ворот, а через мгновение вынимает
из узкой штанины, так — еще и еще раз. Потом —
перебрасывает его второму. Самого броска нет: вот
огонек мерцает в руке одного, вот — на мгновение,
нет, на пол-, на четверть мгновения — над девушкой — и зажигается в руке второго. Как они это делают?
Волшебство, настоящее волшебство! Но, как, наверное, и должно быть с настоящим волшебством,
такое будничное, такое простое и искреннее… А второй
подносит огонек к одному уху и тут же достает
из другого — еще раз, еще — секунда — красный огонек
снова блестит с другой стороны. Красный блуждающий
огонек… Для другого «фокуса» из-за сцены
выйдет четвертый партнер — такой домовой, возникающий
совсем ненадолго, когда без него не обойтись.
Появляется с табличкой «говорящая рыба», подплывает
к девушке, таращится рыбьими глазами в зал.
Девушка, показывая на него: «Это я» («Я — чайка»?).
И он уплывает…

Вот, собственно, и все или почти все, что происходит
за час с небольшим в этом незамысловатом мюзик-холле: разговоры о табурете, песни, фокусы… Вдруг,
ни с того ни с сего (хотя понятно, конечно) — «А как
умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить:
„Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель,
но он писал хуже Тургенева“» или «Ты очи обратил
мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых,
в таких смертельных язвах — нет спасенья!». Играли
они когда-то эти роли? А если нет, то откуда тогда
узнали о нашей чайке на своей Луарe? Да и не те ли это
актеры — из Чехова, из Шекспира? Впрочем, все равно.
Из Погребнички. А это значит — и из Шекспира,
и из ближайшей подворотни. А девушка говорит —
о своем муже, который создал этот мюзик-холл таким,
какой он есть (конечно, были времена и более
блестящие, но…). Говорит об ушедших партнерах —
какие эти по счету: четырнадцатый? пятнадцатый?
А ты смотришь на лицо молоденького франта — он
еще юный, не побитый жизнью — даже петь пока не умеет… Или на лицо того четвертого, «домового»
с такой французской бородкой. Вот они оба стоят на сцене — какие: четырнадцатый? пятнадцатый?..

Последний фокус этого представления — коронный
номер. Партнеры выкатывают на сцену ящик —
такой, в который ложатся в цирке молоденькие глупенькие
девушки в переливающихся платьях и их
распиливают хитрые иллюзионисты. Девушка, сняв
ватник, ложится в этот ящик, ее распиливают окровавленной
заранее пилой, вставляют посередине перегородки,
раздвигают половины, и каждый из двух
партнеров — позиции те же, все строго — кружит со
своей половиной под грустную мелодию… Она выходит
из ящика, не улыбаясь, все они втроем садятся,
опершись на него, и смотрят в зрительный зал… При
всех хитростях «Мюзик-холл» в ОКОЛО — спектакль
самый, пожалуй, бесхитростный. Хитростно было:
танцевали в немецких мундирах и пели в татарских
шубах, обливались водой и с размаху под «Выдь на Волгу» засаживали тортом в лицо, облачались в японские
костюмы, нацепляли картонные крылья, рядились
в женщин, спускались в лифте и сажали голубей
на ушанки — и делали все это ярко, остро. Здесь — по-другому. Помня — что было.

И вот девушка стоит и смотрит в эту «черную дыру
зала», где — теперь она знает это точно — «никого
нет». Все они снова — прежде чем исчезнуть за своим
заржавленным занавесом — играют красными огоньками.
Потом два партнера подходят к урне у занавеса
и отправляют в нее все свои огоньки — достают их из
карманов еще, еще и еще — вот уже десяток, полтора,
откуда столько? — но вот еще один завалился за подкладку, еще один застрял в рукаве. Сияют-сияют
огоньки и исчезают в урне. Партнеры уходят. Девушка,
оставшись одна, медлит секунду, достает пару последних
огоньков — они вспыхивают на мгновенье и тоже
исчезают. Вот сцена опустела. Долгие, громкие аплодисменты.
Выбежит кланяться неуклюжая фигуристка
в белой юбочке и толстых рейтузах? Или, сияя, появится
на бис клоунесса в шубе поверх спортивного
костюма? Или невозмутимо и важно выйдет бритый
налысо человек с торчащими бакенбардами и будет
снова и снова ронять свой барометр под звучащие
все сильней аплодисменты? …Кланяться не выйдет
никто. Потому что, как сказал один неплохой актер,
«дальнейшее — молчанье»…

2 июля 2008 года