Все-таки: должно искусство быть сиреной, от пения
которой можно спастись, лишь заткнув уши
воском? То есть должно ли оно неотвратимо брать
в плен всех, от знатоков до профанов, вне зависимости
от их знаний, опыта, чутья и включенности
в контекст?
Это, разумеется, цель недостижимая, но — должна
ли она стоять, следует ли к ней стремиться?
К примеру, я хорошо помню предыдущие
«Бесплодные усилия» на курсе «Братьев и сестер»
в 79-м. То был в лучшем смысле слова студенческий
спектакль: упругий, красочный, праздничный, где
общая атмосфера молодого бурления всему прибавляла
достоинств, дурнушки казались хорошенькими,
хорошенькие — красавицами, лосины, купальники — обычная униформа — с прибавлением юбок
и колетов выглядели роскошными костюмами, и всё
переливалось счастливым искристым (и, в общем,
самодостаточным) обаянием молодости.
Почти тридцать лет спустя всего этого изрядно
поубавилось. Персонажей стало меньше, текста —
еще меньше. Гораздо больше печали. Цветистость
истреблена вовсе — картинка аскетична.
Молодость теперь демонстрирует не столько эфемерное
обаяние, сколько — вполне ощутимую обнаженную
тугую плоть. Думаю, не по той лишь причине,
что Малый драматический — Театр Европы,
а в Европе это модно и вот, мол, «Додин опять всех
раздел». Внимательно следя в последние десятилетия
за работой режиссера, рискну предположить другое.
Искусство Льва Додина в высшей степени экзистенциально.
Он актерами на сцене любит (как умеет),
страдает и мучается, они овеществляют его сбывшиеся
комплексы и несбывшиеся мечты.
Комический чудак-испанец Дон Армадо, которого
в 79-м гротескно изображал Сергей Бехтерев,
нынче отдан Игорю Иванову. Зачем? Не потому же,
что выдающийся актер новые роли получает прискорбно
редко и надо ведь ему играть. Герой (по амплуа)
Иванов вовсе дегероизирован ночной рубахой
выше колен и сапогами на голых ногах. Второй
взрослый участник — Александр Завьялов в роли
графа Бойе — безо всякой внешней, сюжетной необходимости
предъявлен с голым обрюзгшим грузным
торсом. Оба — с того курса 79-го, из тех «Бесплодных
усилий». Играют, особенно Иванов, превосходно, во всем блеске мастерства, тонко, с изумительными нюансами,
с виртуозно разработанной интонационной
партитурой (что особенное удовольствие доставляет,
учитывая почти непроизносимые дебри текста).
Остальным — актерам много моложе или вообще
вчерашним студентам — до такого далеко.
Автор спектакля, конечно, не злобствует старчески
на юность за то, что она плотски прекрасна, а зато
глуповата. Или — не признает ее право быть жестокой,
потому что таково уж обыкновение молодых
и красивых. Он усмешливо любуется — но и показывает:
тело вянет, зато взамен приходит нечто не хуже.
А один коллега двадцати с чем-то лет говорит:
ужасный спектакль. Он ничего этого, про что я рассказал,
не видит — не оттого, что мой глаз острее,
просто воспринимает происходящее равным самому
себе, с чистого листа, без бэкграунда. Должно ли
искусство быть сиреной?
Но даже если с чистого листа: есть свойства объективные.
Обычная для МДТ высочайшая сценическая
культура. Беспримерное додинское мастерство
построения мизансцен. Безупречный вкус — спектакль
именно стильный, по-европейски элегантный.
И еще в нем есть драгоценное свойство таланта —
непредсказуемость, способность удивлять. Зная пьесу,
вы нипочем не угадаете, что увидите в каждую
следующую минуту. Так бывает, когда все постановочные,
режиссерские решения рождены сильной
живой фантазией.
Комментарии (0)