Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

БЕГИ, МАКМЕРФИ, БЕГИ!

К. Кизи. «Пролетая над гнездом кукушки» («Затмение»). Театр «Ленком» (Москва).
Режиссер Александр Морфов, художник Давид Боровский

Сцена из спектакля. Фото Н. Разиной

В знаменитом фильме Милоша Формана Макмерфи играл Джек Николсон. Голливудская звезда, секс-символ эпохи 1980-х и воплощение циничного пренебрежения общепринятыми нормами. В спектакле Александра Морфова заключенного, перевернувшего с ног на голову уклад захолустной американской психушки, играет другая звезда — отечественного кинематографа, театра «Ленком» и тусовочных мероприятий — Александр Абдулов. Два больших артиста играют, разумеется, разные истории: Николсон — нигилистического бунтаря, парня без руля и ветрил, несбыточную мечту добропорядочных девушек в Штатах и во всем мире; Абдулов — потрепанного, опасного в своей естественности, но не менее притягательного подопечного сестры Рэйчел. Макмерфи двадцать лет спустя. Роман Кена Кизи в переводе Виктора Голышева в СССР вышел как раз где-то в начале 1980-х.

Морфов сделал собственную сценическую версию романа, в том числе обильно снабдив оригинал (или вернув ему первозданный вид?) ненормативной лексикой и переименовав в «Затмение». В спектакле про затмение речь идет однажды: во время финальной вечеринки, которую закатывает Макмерфи больным перед своим предполагаемым уходом. Уже изрядно набравшись виски и отправив Билли (Сергей Фролов) развлекаться с проституткой Кэнди (Анна Большова), все садятся вокруг маленького костерка, разожженного в тазу, кидают в огонь остатки бортового журнала, где по приказанию сестры Рэйчел больные стучали друг на друга, и ведут неспешную беседу о смысле жизни и о том, в частности, что смысл — это когда у человека наступает затмение, то есть он позволяет себе все и превращается в отвязного парня наподобие Макмерфи. Если кто не помнит, это последний выход Макмерфи — наутро ему сделают лоботомию, а еще спустя некоторое время Вождь (Сергей Степанченко), покормив с ложечки получеловека-полутруп, ласково придушит его подушкой.

А. Леонов (Чезвик), А. Абдулов (Макмерфи). Фото В. Луповского

А. Леонов (Чезвик), А. Абдулов (Макмерфи). Фото В. Луповского

Как умудрился Морфов сделать спектакль, который не то что не хочется, но и не стыдно сравнивать с хитом Формана, — вопрос. Кто-то из критиков написал, что в «Затмении» сохранен один лишь нарратив, а вот антитоталитарный смысл романа утерян безвозвратно. Так вот, большой поклон режиссеру за чистый нарратив, за избавление нас от криков души (ну, не считая ночного разговора у костра — да как же без этого!) и стилистическую целостность спектакля. В громадной, сияющей никелированными вытяжными трубами и стеклянным «ресепшн» палате (декорации Давида Боровского) все как будто живут своей жизнью, без оглядки друг на друга, самостоятельно и в то же время в цепкой связке. У левого портала, в высоком сетчатом «лифте» бегает, прыгает, как обезьяна, один из буйнопомешанных, на которого охранники и санитары давно махнули рукой, — это единственная, пожалуй, метафора, которую позволил себе режиссер. За что тоже спасибо — потому как ничто не мешало ему украсить «Кукушку» спецэффектами, а из были сделать сказку. Не украсил, поставил умный и честный спектакль.

А. Большова (Кэнди), С. Фролов (Билли). Фото В. Луповского

А. Большова (Кэнди), С. Фролов (Билли). Фото В. Луповского

Вся битническая романтика, которую воспевал в своем романе Кизи, здесь и сейчас, конечно, оказалась не при деле. Максимум антибуржуазности, который позволяет себе автор «Затмения», — это внушить некоторое отвращение к нынешней коммерческой медицине с ее сверкающими холлами, мониторами слежения и холодными улыбками персонала. Но куда больше здесь страха перед всемогущей махиной, без трепета и мук совести переваривающей остатки человеческого. Систему и искусственную мораль здесь воплощает Рэйчел (Анна Якунина / Елена Шанина). Привлекательная ухоженная блондинка с крашеным ртом и четко отработанной привычкой переобувать туфли, придя на работу, для закаленного в боях Макмерфи оказывается опаснее любых санитаров. Это с ней он вступает в неравный бой, с ее фрустрированной чувственностью пытается играть себе на горе — и это она, непреклонная садистка и, пользуясь лексикой «Затмения», сука, переживет здесь всех, и главврача, и Макмерфи. Пусть в наложенной на шею шине, так и что — зато халат новый (старый порвал Макмерфи в припадке ярости). Анна Якунина ведет свою партию безупречно чисто, с верной, почти материнской интонацией втолковывая пациентам, из какого же дерьма она их вытаскивает, а по ночам устраивая в своей стекляшке маленький стрип-данс под старинный эстрадный хит. На весь этот детский сад Макмерфи— Абдулов взирает с нескрываемым удивлением, а потом уж готов и сам принять участие в сеансе психотерапии, поглумиться немного над благочестивой Рэйчел. Собственно, этот поединок — здравого смысла в лице Макмерфи и бессмысленного порядка в лице Рэйчел — и является сюжетным стержнем. Морфов сделал его столь увлекательным, а Абдулов сыграл так убедительно и органично просто, что в финале — привет большому кино с его детскими радостями! —  так бы и крикнул герою: «Беги, Макмерфи, беги!»

Сцена из спектакля. Фото В. Луповского

Сцена из спектакля. Фото В. Луповского

Первый раз Макмерфи—Абдулов приходит в помятой куртке-бомбере, старых кроссовках и бейсболке. Он лениво разваливается на стуле, пытается закурить и просит спустить телевизор пониже, потому что неудобно смотреть. Он вытряхивает содержимое своего рюкзака, вместе с порножурналами и женскими трусиками, и пытается быть хорошим парнем. То есть собой. У него это всегда получалось, даже в тюрьме, а здесь — не выходит. И, в общем, неважно, чему именно пришлось подчиниться — суровым ли больничным порядкам, сестре ли Рэйчел или грубым санитарам. В конце концов, принудительное лечение в психиатрических клиниках осталось где-то в недалеком, но прошлом. Важно, что в настоящем — другие монстры, новые системы, которые подвергают человека лоботомии не хуже, если не лучше и незаметнее. Вот поэтому животный восторг Макмерфи, который он испытывает, вцепившись сестре в горло и заставив ее дико орать, легко понять и трудно представить наяву. Не те герои, да, собственно, и из своих, довольно нормальных, «сокамерников» Макмерфи — один герой. Ни умный Хардинг (Александр Сирин), ни жалкий Билли не способны на поступок. Один сидит добровольно, другой посажен в клинику матушкой и, доведенный Рэйчел до припадка, кончает самоубийством. Ну а молчаливый Вождь рванет отсюда куда подальше, на родину, в прерии. Вот и думай после этого — чего стоил подвиг Макмерфи. Сломанной шеи сестры Рэйчел?

Май 2006 г.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*