Прошлое протянуто в душу… Помню
комнатку: в ней предметов не помню;
но — беспорядок во всем; все — раскидано,
разворочено, взрыто, как… в душе
моей — затрепетавшей, встревоженной,
вспугнутой, потому что… бабушка, бабушка
там, посиживает и набивает себе
папиросы…
Не «Время женщин» — а «Время женщин» почувствовал
в романе Елены Чижовой Геннадий Тростянецкий.
Аналогия с давней постановкой «У войны не
женское лицо», часто встречающаяся в текстах коллег
(почему, кстати, не с «О вы, которые любили!..», например?
Тоже ведь, по этой логике, спектакль о трудной
женской доле…), вряд ли уместна. В Омске была
дерзкая по тем временам попытка зарифмовать документ
(более того — реальные судьбы актрис — участниц
войны) с подчеркнутой условностью театральной игры; сообщить простой, сдержанной
прозе Светланы Алексиевич эмоциональную
приподнятость, а в итоге
— тот пафос, что помог бы выразить
восхищение театра женщинами,
прошедшими подлинный ад военных
лет. Произведение Чижовой — уж точно
не документ. Это довольно претенциозная
сказка (как говорится, «на любителя», коими оказались члены жюри
премии «Русский Букер-2009»), длинная,
мрачная и чувствительная. Здесь
режиссеру, не озабоченному поиском
материала для сценария на соискание
«Оскара», всерьез интересоваться судьбой
конкретной героини (какой бы то
ни было, их там много) — дело неблагодарное,
даже если его уж очень волнует
«женская» тема и не волнует, скажем,
Мольер…
Тростянецкий (он же — соавтор инсценировки, что есть лучшее свидетельство заинтересованности) если и попадает периодически
в «капкан» мелодрамы, то сам тотчас же стремительно
из него выскакивает. Да, событийная канва,
взятая за основу для сценической версии, постоянно
провоцирует: обманутая невинность, незаконное
дитя, любовь и смерть… но на сцене-то? Сыгран
пронзительный зачин (никаких претензий к Марине
Адашевской, имеется в виду интонация режиссера,
на голубом глазу назвавшего в программке части
спектакля «Вера», «Надежда», «Любовь»!), все
настроились рыдать — и вдруг пошло-поехало. Прозаический
диалог старательно поют, как в опере, либо
произносят с постными физиономиями демонстративно
нейтральным речитативом. Хохмят, развлекаются.
Держатся за палку, как за поручень, — готов
эпизод «давки в автобусе», это что, уже эстрада?
Красавица Тоня (Нина Александрова) с пионерским
задором отчитывается перед залом, будто на собрании,
— правда, в какой-то момент персонаж перестает
быть однозначным и пионерка с плаката обретает
плоть и кровь… вот и фирменный прием Тростянецкого,
любителя метаморфозы! Тем обиднее, что весь
третий акт задача актрисы — однообразно и утомительно
«умирать». Зато блистательная Ирина Соколова
дает мастер-класс сидящим в зале студентам драмфака,
как надо играть «всехнюю бабушку», то есть бабушку
каждого зрителя в зале, и от психологической
достоверности ее образа, ощущения чего-то родного
и теплого буквально мурашки бегут по коже, — но
тут же на сцене кто-то дергается киборгом, громыхает
музыка, плавают вверх-вниз металлические конструкции,
безвольно болтаются на них искусственные
тела «семи повешенных» рабочих, жертв молоха
— завода-гиганта…
Сценография Олега Головко в вынужденных
условиях ДК им. Горького существует до странности
амбивалентно: с одной стороны, затерянный
в металлически-пустом пространстве «островок»
быта помогает достичь нужного зрительского впечатления;
с другой, когда уже метафора считывается,
у зрителя возникает желание разглядеть внимательнее
комнатку, обои, чашки, скатерть… как бы «придвинуть» все это поближе — в конце концов, вглядеться
в лица героев! — не получается. На крупный план
и громкий голос (под аккомпанемент оркестра) здесь
имеют право лишь фантомы: гротескный Женсовет,
сюрреалистическая фигура Никиты Хрущева (Сергей
Лосев), буквы, с бездушным треском пишущей
машинки складывающиеся в слова из истории болезни
пациентки Беспаловой, панорама Красной площади…
Подлинное здесь — маленькое, как безмолвная
хрупкая девочка…
Получается, что слово «ирония» будет недостаточно
сильным, «юмор» — неточным, «отстранение» — банальным…
К тому же одним определением этот спектакль
не исчерпывается. Беллетристику современной
писательницы Тростянецкий азартно рвет на куски,
грубо сшивает их «на живую нитку» в произвольном
порядке, откровенно любуется одним персонажем
(браво, Василий Реутов, давно не было у нас на сцене
таких еврейских врачей!), рисует на другого ядовитую
карикатуру… во всем этом есть что-то отчаянное,
агрессивное и вместе с тем исповедальное, возможно
даже сугубо личное.
Сюжет спектакля не мелодраматичен (хорошо, не
только мелодраматичен!) — он, рискну предположить,
скорее окрашен в ностальгические тона. Думаю, перед
нами своеобразный набросок к не написанным (не поставленным?..)
еще мемуарам, темпераментный, сбивчивый
монолог не проявленного в сценическом тексте
«лирического Я»… Настоящая «ленинградская история» — это он и есть, рассказ о городе, начавшийся
еще в «Портрете» на Малой сцене ТЮЗа лет девять назад.
Если угодно, это причудливые картины памяти ростовчанина,
когда-то с южной горячностью влюбившегося
в Ленинград, в БДТ
учился; в Кировский театр с его синим бархатом
и волшебным Чайковским, в улицы и магазины, в блокадников,
во все наше болотистое «Марсово пастбище,
Зимнее кладбище». А память человеческая ненадежна.
Порой бесследно стирает важнейшее — и бережно
хранит ерунду; способна приписывать слова и поступки
одних людей другим, перемешивать сон с явью,
путать имена и даты, преувеличивать и преуменьшать,
коварно присваивать чужой опыт и искажать
собственный… Кажется, таковы и законы спектакля,
где крохотный «астероид» уютно-убогой коммуналки,
обители трех старух, плывет (разумеется, охраняемый
печальным ангелом с Александрийской колонны)
сквозь какой-то безжалостный «космос» со смешными
и жуткими монстрами, призраками, тенями предков
и потомков… Стилистическая и композиционная
избыточность, размашистость мизансцен, недюжинный
размах — и одновременно фрагментарность, когда
«в фокусе» вдруг оказывается что-то одно, порой не
самое важное. И невозможно определить, что же, собственно,
это за время, о котором идет речь…
(год рождения режиссера)? Середина
«советское»? Обилие иллюзорных «примет», точность
деталей, их ошеломляющая узнаваемость лишь
сбивают с толку. Кружевные манжеты цвета топленого
молока у одной из бабушек — будто выкрал кто-то
из комода папиной мамы; толстый граненый стакан
в «стоячей» закусочной — правой руке становится
горячо, а во рту приторно сладко от бурды, горделиво
именуемой «кофе», которой в детстве запивала пирожок;
здоровенная прическа «хала» — как у противной
дедушкиной начальницы на заводе; а уж фронтальная
мизансцена, где вперемежку рабочие и манекены, —
обложка журнала «Юный художник», бездарно разрисованная
стена школьной рекреации!.. И так же будут
перечислять вам свои собственные милые подробности
другие зрители, хватит на всех. Одно это уже неправдоподобно,
ведь «багаж» в сознании представителей
разных поколений — не общая свалка…
Лишь в памяти все одновременно, все вперемешку.
Немой призыв «Слушай, Ленинград!..» (эффектное
решение с сурдопереводом — из тех, над
которыми театроведы всегда издеваются, но забыть
не в состоянии) обращен к городу, которого нет и никогда
не было. Потому и попытка «воскресить весь
тот мир», заявленная цветаевской строкой в эпиграфе
к спектаклю, безусловно, обречена — и вместе
с тем не может не удаться. «Время…» Тростянецкого
в БДТ каждый раз с третьим звонком будет начинаться
с нуля.
Апрель 2012 г.
Комментарии (0)