АРБУЗ И ГОЛУБИ

БЕРЛИНСКАЯ ПОСТАНОВКА:
«ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»

«Евгений Онегин» по А. С. Пушкину.
Театр «Шаубюне».
Режиссер Алвис Херманис,
сценография Андриса Фрейбергса
и Елены Жуковой

Первое, что узнают немецкие зрители о Пушкине,
придя в Schaubuhne на спектакль Херманиса, это то,
что у Пушкина до женитьбы было 113 возлюбленных.
(Некоторым слово «Puschkin» знакомо по названию
водки в немецких супермаркетах…)

Зрители решают, что это смешно,
и смущенно хихикают: действительно —
им будто читают со сцены бульварную газету
«Бильд», иллюстрируя чтение проекциями
портретов русских красавиц
XIX века и изображением самого Пушкина,
который, согласно комментарию,
«был страшный, как обезьяна». Не думаю,
что это самое важное в пушкинской биографии
и поможет литературно не подготовленной
публике понять особенности
романа «Евгений Онегин». Но и анекдоты
Хармса тут тоже не пришлись бы ко
двору.

Впрочем, сама идея поставить пушкинский
роман в стихах как историческую
реконструкцию жизни и быта того
времени достойна внимания и интереса,
так же, как скрупулезное вживание актеров
в роман через погружение в «Беседы
о русской культуре» и комментарии
к роману «Евгений Онегин» Ю. М. Лотмана.
На это способны не все западные
студенты-слависты. Пушкинская история
Евгения и Татьяны известна на западе
по опере (кстати сказать, многие немцы
искренне удивляются и тому, что сказку
«Щелкунчик» написал Э.-Т.-А. Гофман,
а «Петер И. Чайковский» — только музыку
к балету). То есть просветительская
миссия Херманиса и берлинских артистов
— верный путь к умам и душам пришедших
на спектакль. «Что» и «почему»
поставлено, не вызывает вопросов и недоумения,
в отличие от того, «как» поставлено.

Зрительный зал воспринимается как
зал музейный: сцена лишена глубины, по
всей длине авансцены — экспозиция интерьеров
пушкинской эпохи, детская перетекает
в гостиную, далее онегинская
библиотека и модный кабинет, кусочек
сада со скамейкой в розах и комната Ленского.
Аутентичная мебель, безделушки,
книги настраивают на абсолютную академичность
происходящего и на то, что эти
многочисленные «ружья» таки пальнут…

Сцена из спектакля «Евгений Онегин».
Фото T. Aurin

Пятеро современно одетых актеров
уютно и непринужденно располагаются
на этих креслах, козетках, диванах и начинают развлекать
публику близким к тексту пересказом Лотмана,
постепенно переходя на стихотворный пушкинский
текст.

Вот сестры Ларины объясняют назначение панталон,
нижних юбок, корсета, облачаются на наших
глазах во все эти предметы туалета — и сразу меняются
их пластика, походка, осанка. Попутно нам сообщают
шокирующие подробности о гигиене того времени,
вернее, об ее отсутствии: в бальных залах воняло,
мылись все «под декольте», волосы оставались
грязными месяцами… Нам рассказывают про блох,
гнилые зубы, ужасы о менструациях и родах. Как будто
в Европе было иначе! Но воспринимается информация
буквально — привет, «немытая Россия»!

Вот молодой человек пудрится, надевает смешной
высокий парик с «коком» и старается правильно
завязать шелковый галстук: перед нами Онегин за
утренним туалетом. Вот мешковатого Ленского затягивают
в корсет, и он еще больше походит на неуклюжего
медведя (интересный ключ к роли и разгадка
сна Татьяны). Вот маленького роста востренький
артист, который глумился в первой сцене над донжуанским
списком Пушкина, наклеивает бакенбарды,
кудрявый парик, вроде как перевоплощается в поэта-рассказчика,
но уж больно карикатурно…

Постепенно музей превращается в театр, а музейные
работники в артистов, но отношение их к персонажам
несколько отстраненное, брехтовское. Письмо
Татьяна напишет, отвлекаясь на разъяснение зрителю,
почему пишет по-французски и отчего «она порусски
плохо знала». В сцене на скамейке та же Татьяна
тянется к Онегину, он выскальзывает из объятий,
укладывает ее на бочок и заботливо прикрывает розами.
Такой вот усадебный грустный роман.

Увлекшись деталями и достоверностью быта, Херманис
со товарищи устроили ловушку самим себе:
для тех, кто хоть немного разбирается в истории русской
живописи и русской жизни, понятно, что опять
все происходит «под развесистой клюквой». Откуда,
например, в России арбузы в Татьянин день, 25 января?
Хотя действию этот арбуз помог неимоверно!
Ленский, который и арбуз-то взрезать не может, только
гоняет по блюду (с ножом не умеет управиться), —
замечательный штрих к образу «медведя». Онегин
приглашает танцевать Ольгу, протягивая ей кусок
арбуза. Она принимает этот кусок, держа еще и свой,
который не доела, и идет танцевать, с недоумением
оглядываясь — куда ей два куска сразу? Этой сценой
без слов дан характер Ольги. А Татьяна, которая думала,
что Онегин идет приглашать ее как именинницу,
теперь, вплоть до сцены убийства Ленского, будет
сидеть за столом и есть этот несчастный арбуз. Молча
давится, обливается розовым соком, но мужественно
режет арбуз на куски и ест. Но скажите мне, при чем
тут возникающая проекция «Купчихи за чаем»? Где
Пушкин и его герои и где Кустодиев?

А вот пресловутое вишневое варенье, которое варят
в каждой опере, у Херманиса «работает»: барьер
между дуэлянтами определяют две банки с вареньем,
а вслух вспоминают историю дуэли из «Выстрела»
(как граф ел черешню и косточками поплевывал).
Убив Ленского, Онегин вскрывает банку, зачерпывает
варенье, медленно ест, рассматривает окрашенные
красным руки и решает уехать. Но зачем и почему
в сцене дуэли возникают саврасовские «Грачи
прилетели»?

И загадка из загадок: что общего между Татьяной
в онегинском кабинете на шкафу и княжной Таракановой
(иллюстрация к фразе «Уж не пародия ли он?»)?

Художника судят по законам, какие он сам выбирает.
Попытка «объять необъятное» привела в результате
к поверхностности. Невозможно говорить
сразу обо всем на свете, погружая зрителя в смысл
литературного произведения, пытаясь мимоходом
рассказать и о личности автора, да еще загромоздив
интересным, но бездействующим антиквариатом
сцену.

Отсутствие четвертой стены и обращения к залу
привели к заигрыванию с публикой. Особенно
обидно, что грешил этим исполнитель роли Пушкина.
Пошлый, скабрезный — это не то же самое,
что «скалозубый, нагловзорый», анекдоты ниже пояса
— грубость, какой у Пушкина нет. А есть прямо
противоположное высказывание поэта о Байроне
в письме к П. А. Вяземскому: «Толпа жадно читает
исповеди, записки etc., потому что в подлости своей
радуется унижению высокого, слабостям могущего.
При открытии всякой мерзости она в восхищении.
Он мал, как мы, он мерзок, как мы. Врете, подлецы:
он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе».
У того же Лотмана, кстати, это процитировано в напутствии:
не копаться в биографии Пушкина и современников
в поисках прототипов.

Спектакль слишком увлекается шнурками от корсетов
и правилами дуэли и не «попадает» в текст.

Приезд Онегина в Петербург, диалог с князем,
которого представляет актер-«Пушкин», Татьяна
в красном платье, медленно, как во сне, проплывающая
вдоль всей сцены к Пушкину и садящаяся рядом
с ним… Онегин ползет к ней, сдирая парик, жилет,
выпутываясь на ходу из корсета. Она строга и спокойна.
А на стене рядом с Пушкиным вырисовывается
такой знакомый профиль — да, очень похож,
и жаль, что только профиль.

Может быть, Херманис и компания просто решили
идти обходным путем? Может, мне только показалось,
что начался спектакль с обесценивания и романа,
и Пушкина-гения? Может быть, зрители всетаки
захотят хотя бы пролистать «Евгения Онегина»,
а потом и Лотмана заодно? Хочется верить. А вдруг.

МЮНХЕНСКАЯ ПОСТАНОВКА: «ВАССА»

М. Горький. «Васса Железнова».
Театр «Каммершпиле».
Режиссер Алвис Херманис,
сценография и костюмы Кристине Юрьяне

Ну да, Алвис Херманис не скрывает, что и в постановке
по пьесе Горького ему очень важна работа
со сценографом над созданием пространства с подробными
деталями быта, в данном случае — богатой
российской семьи начала ХХ века. Домашние «ангелы» и «демоны» никогда не выходят за порог, здесь
и нужно искать «правду жизни», считает режиссер.
Звучит интригующе, выглядит завораживающе: входишь
в зал — и попадаешь на сто лет назад, как на
машине времени.

Понемногу освоившись в доме Железновых, начинаешь
мысленно дискутировать с создателями
спектакля: так красив и узнаваем свет
зимнего дня в замерзших окнах столовой,
но почему-то умирающий муж
Вассы живет на веранде — туда все
время приоткрыта дверь, оттуда выносят
горшок, там перестилают постель,
взбивают подушки. Туда же, на
веранду, к смертельно больному, убегают
драться и громко выяснять отношения
дядя с племянником и племянникова
жена. Может быть, как раз там
живут «демоны»?

Почему усадьба богатой владелицы
пароходства похожа убранством
на старую дачу?

Почему православная Васса молится,
стоя на коленях на специальной
скамеечке у кровати, и так же молится
ее служанка Дуня?

Как работают все эти «экспонаты», кроме того, что создают историческую
атмосферу? Есть такое известное
упражнение-этюд «событие через
обстановку», когда через предметы на
площадке надо догадаться, что произошло.
У Вассы, судя по обстановке,
все не так уж плохо, то есть «крушения
семьи» ничто не предвещает: свет, цветы,
чисто, хоть и не богато. Интересны
те редкие моменты, когда предметы
таки начинают жить и служить, раскрывая
характеры и намерения хозяев.
Вот хитрая и жадная сорока-Наталья,
невестка Вассы, мечтая все здесь прибрать
к рукам, то присядет за письменный
Вассин стол, возьмется за золотое
перо, примеряя на себя роль хозяйки
пароходства, то завернется в ее
козью шальку, да что там, она в задумчивости
даже шишечку со спинки ее
кровати отвинтит и унесет с собой…
Туалетный столик Вассы притягивает
невесток и служанок, они постоянно
что-то там ищут, пробуют румяна,
брызгаются духами, может быть, примеряют
на себя ее силу?

Сама хозяйка умывается довольно
странно — склонившись над умывальным
тазом, плещет на подмышки, за
тем, макнув в ту же воду указательный палец, водит
им по зубам. Затем идет затягивание в корсет и прочие
подробности, наподобие тех, что были в «Онегине».

Сцены из спектакля «Васса Железнова».
Фото Ю. Рёдера

В «Вассе», в отличие от «Онегина», появляется
и снег, его приносят в дом на воротниках, платках
и шубах, отряхивают у входа, и он тает лужицей
у гардероба. Красиво и сильно
решена сцена встречи Вассы
с дочерью Анной: сидя по разные
стороны стола, женщины
примеряются, кто же сильнее,
мать или дочь. «Все матери чудесны.
Большие грешницы,
но и большие страдалицы», —
объясняет Васса…

Блестящая работа, богатая
актерскими наблюдениями, — Бенни Клаесенс
в роли слабоумного Павла: он болтает, ноет, заговаривается,
бубнит… А общая актерская удача — сцена
циничного, страшного убийства Прохора за семейным
обедом, когда под стук ложек и шумное поглощение
супа (а свеклу к борщу подавали отдельно!
И бытовые подробности способны выбить зрителя
из сценического действия…) Прохор издает предсмертные
всхрипы, его тело трепыхается на полу,
подмятое грузной тушей урода Павла, которого убедили
в том, что он виновен в смерти дяди, чтобы отправить
поскорее в монастырь.

В спектакле непонятно, почему вдруг умирает
Васса, но у нее есть достойная преемница — Анна,
на ней и останется этот странный дом, где добрая
часть предметов так и не сыграла своей заявленной
«главной» роли в этом спектакле.

Останутся живые голуби в вольерах на авансцене
— их десять, по одному на каждого проживающего
в доме Вассы (может быть, это привет голубям из
васильевского «Первого варианта „Вассы Железновой“»?). И сидят они все по одному, воркуют. После
убийства Прохора их накрывают платками, и они
перестают ворковать. Это и есть домашние «ангелы»? Выходя из зала, зрители норовили заглянуть
под платок — как там птички…

Март 2012 г.