Петербургский театральный журнал
16+

ВОЛОДИНСКОЕ

ПРОТИВ ОГОЛТЕЛОЙ ПРОЗЫ

А. Володин. «Графоман». Театр им. В. Ф. Комиссаржевской.
Режиссер Александр Баргман, художник Анвар Гумаров

Поскольку не так давно Александр Баргман в большом интервью1 энергично отменил театральную критику как профессию («Я не знаю, что такое „театральная критика“, я не понимаю, в чем смысл театральной критики. Каждый режиссер знает свои ошибки, недочеты, знает про свой спектакль больше, чем какая-то женщина, которая на основе твоего спектакля пишет какуюто бездарную статью, оскорбляя и тебя и артистов, чтобы получить за это деньги и пойти дальше») — сразу предупрежу.

Я не женщина и, в общем, не критик (пишу чрезвычайно редко).

Пишу я не для режиссера и актеров, а для читателей и зрителей (А. Баргман напрасно присваивает себе адрес театрально-критического текста).

И, наконец, я заранее отказываюсь от скромного гонорара за то количество букв, которое собираюсь посвятить новому спектаклю Баргмана «Графоман».

Правильнее вообще-то было бы промолчать, и я советовал «ПТЖ» сделать паузу в освещении творческого пути А. Баргмана, который описан в этом журнале многими достойными критиками — от первого вступления баргмановской пятки на александринскую сцену до последних свершений кудрявой режиссерской макушки на просторах России. Но коллеги возразили мне: спектакль и режиссер не являются для критика субъектами, они — лишь объекты для профессионального наблюдения. Ведь если собака откусит вам ухо — это не причина для личной обиды и прекращения всех зоологических наблюдений за данным видом…

А теперь — про нежный и человечный спектакль «Графоман». Переключаем тумблер.

Этот спектакль не открывает нам новых театральных земель.

Напротив, он дает чувство возвращения.

С. Бызгу (Мокин). Фото Э. Зинатуллина

Возвращение это не касается предпринятой режиссером стилизации под некие «формы театра 60–70-х». Как раз эти стилизаторские интермедии выглядят в «Графомане» растянутыми эстрадными вставками (эка невидаль — изобразить томную официантку или певицу «под Пугачеву» в ресторане, а также психовпациентов у психа-врача Витольда Викентьевича. Типа — «все с ума посходивши, все с ума посходивши»). Смешно? Конечно, забавно, юмора Баргману не занимать, да и Маргарита Бычкова и Денис Пьянов — отличные характерные артисты.

Возвращение не касается и милых сердцу эстрадных напевов 70-х, и имитации капустника на работе у главного героя, инженера по безопасности Мокина. Оно не касается даже ностальгической грусти при виде основного элемента декорации — длинных зеленых скамеек с гнутыми спинками, которыми был уставлен Ленинград. В спектакли скамейки — и поезд, и дом, и вообще вся жизнь, но главное — Мокин хранит под их досками (плашки воспроизведены, кстати, неточно: настоящие, прежние были не плоские, а такие полукруглые, они терли спину, как стиральная доска) вожделенные заначки — недопитые чекушки по 1 руб. 49 коп. Без них, «маленьких», он чувствует себя зажатым и неинтересным, а в контакте с ними становится поэтом и вообще свободным человеком.

Но я о другом возвращении. О том, что мы вообще возвращаемся к Володину — как домой, в забытую жизнь с улицами без машин, с разговорами на кухне, неопасными поисками первых пионеров по незапертым подъездам… В жизнь с дурацкими любовями, ошибками и стыдами, которых нужно ошибочно стыдиться, запивая их из чекушки на зеленой скамейке. А запив, мы начинаем видеть, как Володин, в нетрезвой женщине на соседней скамейке героиню скрытой драмы, а в другой, пьющей из горлышка молоко, — трубача…

А. Володин.
Фото из архива редакции

И трубач в дальнем углу сцены трубит начало спектакля, напоминая Ролана Быкова из «Звонят, откройте дверь».

Двери тоже есть. Двери старого троллейбуса (синего, последнего, случайного?) вделаны в бетонную стену какого-то современного — тем, семидесятым, годам современного — модернового здания (представим хотя бы ДК Октябрьский на месте Греческой церкви…). Эти двери раздвигают в улыбке Чеширского кота свои резиновые губы, поглощая людей, следующих по предписанному маршруту. Такие же двери Давид Боровский вделал в парусиновую стену спектакля «Концерт для…» (см. № 34 «ПТЖ») в театре Комедии начала тех же самых 70-х. И они поглощали тогда чудаков, живших свободной лирико-музыкальной жизнью текстов Жванецкого на островкепляжике. Вне социальных установлений.

Вне социальных установлений хочет жить и графоман=поэт=сам Володин=Сергей Бызгу по фамилии Мокин.

Инженер, несостоявшийся врач (потерял сознание на первом же занятии в анатомичке), но муж успешного врача Галины.

«Графоман» — сценарий, прослоенный стихами. Володин писал о безнадеге хорошо знакомой нескладной жизни. О ссорах с женой. О дочери, которая «не спит, не спит, не спит, полюбила злого чудака» — женатого художника «авангардиста-плакатиста»… О стихах, которые нигде не печатают. Об одной-единственной публикации в журнале «Молодой колхозник» и неожиданном письме от читательницы из Таганрога, с которой у Мокина начинается переписка, душевная связь и почти любовь. В этих письмах открывается окошко из постылой обыденности — куда-то. Ведь тоска по другой жизни — вне техники безопасности, вне ссор с женой, вне… вне — неизбежна, если ты живой человек и пишешь стихи.

«Потом-потом, когда совсем-совсем» — выясняется, что письма писала его жена. Спасая, поддерживая, понимая. И когда Мокин едет в Таганрог, на вокзале… его встречает Галина. Очередной крах мечты. «Не ходи за мной», — говорит Мокин, лишившийся прекрасной дамы. То, что эта прекрасная, спасающая и понимающая, «за руку берущая и понемногу врущая» Галина рядом — не может устроить поэта, нуждающегося в двоемирии. И они продолжают жить прежней жизнью, из которой нет выхода. Выхода — нет.

Сцена из спектакля. Фото Э. Зинатуллина

Володину, его текстам, его лирике, его воплю, его комплексам (как и всем нашим комплексам) всегда нужен проводник. Доверенное лицо. Чтобы вот это — «стыдно быть несчастливым» — не было пафосным резонерством. Чтобы присвоено. Чтобы нелепо. Чтобы — абсолютно искренне. И чтобы назавтра стыдиться этой искренности и пить.

В давнем фильме Александра Белинского 1983 года этим проводником был главный человек володинской жизни — Олег Ефремов. Вторая, женская, часть (а «Графоман» состоит из двух рассказов об одном и том же Мокина и Галины) олицетворялась прекрасной и усталой Маргаритой Тереховой. Поэтому мучились внутренним монологом не два заштатных провинциала, мучились две феноменальные, крупные личности, могучий лиризм и внутренняя грациозность которых были накрыты крышкой якобы заштатной провинциальной жизни. Якобы — потому что Ефремов играл про судьбу настоящего художника, которого не печатают, умного, замкнутого поэта-эгоиста. И в финале фильма Мокин безнадежно выстукивал одним пальцем (но это был ефремовский палец!)

на пишущей машинке «Optima» (такая была у Володина) очередное стихотворение (да так, что машинка сотрясалась) «Выкрашу серое рыжим!» (об этом чуть позже будет написана пьеса «Блондинка»), — а Галина буднично шла по вызовам больных. Выхода — нет.

Любимая володинская мысль о невозможности счастья и новой жизни возникала в полную мощь, скорбно выдохнутая прокуренными ефремовскими легкими на крупных планах.

Сцена из спектакля. Фото Э. Зинатуллина

Теперь проводником Володина стал Сергей Бызгу, и они с Александром Баргманом задыхаются от другого — от желания сказать: поэзия может перебороть прозу, стыдно быть несчастливым! Если первая реальность разводит людей, вторая — сводит, и надо вообщето в первой разглядеть героиню второй, прекрасную Галину — Анну Вартанян. Они делают романтический спектакль.

Тут надо сказать, что, конечно же, реалист Володин в 60-е был романтиком. Тема чудачества, индивидуального рыцарства явилась в 60–70-е как целое направление. По замечанию Петра Вайля и Александра Гениса, «романтизм 60-х оперировал понятиями расплывчатыми, пользуясь ими весьма размашисто. Казалось мелким копошиться на своей территории в виду распахнутой Вселенной. <…> В стихах явилась лунатическая лирика, на перронах — гитары, у киношных физиков — предпочтение романтической догадки кропотливому расчету». В авторской песне тоже царствовало романтическое «донкихотство». Молодой Б. Окуджава пел о Прекрасной даме, Ю. Кукин — о том, что «люди посланы делами, люди едут за деньгами» и это, в общем, скучно и нехорошо, а он едет «за мечтами, за туманом и за запахом тайги».

Графоман Мокин — герой этого времени, и ему нужен запах тайги.

Но Баргман-то как раз сталкивался с классическим романтизмом. Когда-то в спектакле «P. S.» Григория Козлова он был красавцем-двойником маленького, взъерошенного, тщедушного композитора Крайслера, страдающего, как писала критика, «конвульсиями нетрезвого сочинительства и комплексами невоплощенной любви».

Вот и теперь построено полное двоемирие. Как когда-то возлюбленная Крайслера, близорукая Юлия существовала в сознании композитора как прекрасная дама, так и Мокин вспоминает, как двадцать лет назад увидел в доме отдыха девушку, с которой потом встречался. Рыжая кудрявая Полина Шустарева, маячащая в троллейбусных дверях, ничем не напоминает Галину — Анну Вартанян с уложенной прической. А вот шар-луна, который они с Мокиным раскачивают на словах «милый» и «люблю», напоминает о романтическом увлечении героя Сергея Бызгу Октавио (спектакль «Мыльные ангелы»). Того манила в воздушные просторы девушка-Ангел. Манила долой от постылой жены Илуминады, которая была предана мужу так же, как предана Мокину Галина.

Однако видите, читатель, сколько сошлось в этом спектакле? Так добавлю еще.

Какое-то количество лет назад Сергей Бызгу выступил партнером Розы Хайруллиной в спектакле Галины Быгзу по Володину «Я скучаю по тебе…». Он играл там вторую скрипку, но было видно, какой Бызгу «володинский человек». В «Графомане» он вышел в солисты, взяв на себя весь первый акт и сыграв удивительно много.

Хотите не верьте, но, сидящий на скамейке, он вдруг становится даже похож на Володина (есть такая фотография). Как-то обвисает нос, стареет лицо. В начале спектакля он непривычно для себя спокоен и печален. «Все уехали в гости, дружно сидят в гостях…» В общем — «одинокий, запертый у черного телефона»…

Но дальше покой уходит. Мокин мечется и мучится открыто, нелепо, беззастенчиво (Ефремов мучился закрыто, застенчиво и монологично), прося поддержки у зала, обращаясь к нему. Это очень похоже на то, как Володин кидался объяснять каждому встречному, как стыдно ему за то и за это, — и наутро ему становилось еще стыднее. Сергей Бызгу здесь — подлинный проводник внутреннего горячечного, синкопированного володинского ритма, ритма его стихов, которые во многом составляют текст роли, ритма его проживания бесконечных комплексов (пьесу про себя он недаром назвал «Графоман»).

И неожиданно возникает еще один проводник. Точнее — проводница. Второй, «женский» акт, когда утратившая парикмахерский порядок на голове Галина вспоминает, как познакомилась с Мокиным в доме отдыха двадцать лет назад, — обогащен рассказом «Всё наши комплексы». И рядом с Вартанян возникает Маргарита Бычкова с «бигудями» под капроновой косынкой и, не теряя своей эксцентрической природы, тихо-тихо перебирая полы кофточки грубыми руками-крюками своей героини Тани из шахтерского поселка, тоненько-тоненько играет этот рассказ, бесконечно проборматывая от стеснения одни и те же слова. Клоунесса Бычкова специально сутулит спину и сводит внутрь плечи, я вижу эту зажатость, зацикленность на кофточке, и что руки «поставлены» — вижу, и походка, но под этим — обезоруживающий драматизм и лирика: «Нет любви, нет. Я долго верила. Я только недавно перестала верить».

М. Бычкова (Таня), А. Вартанян (Галина). Фото Э. Зинатуллина

Володин был по природе эксцентрик, он вскрикивал и воздевал руки, и трагикомическая актерская природа Сергея Быгзу такова, что даже пафос (а был, был у Володина пафос, никуда не денемся и даже скучаем по нему, по этой поэтической отваге!) выходит у него мучительно-подлинным. «Стыдно быть несчастливым» — на открытой эмоции, с распахнутыми в зал руками — редкий артист не превратит в пошлость, и редкий критик не осудит режиссерскую прямолинейность этой сцены. Но у вспаренного, маленького, спивающегося, отчаянного Мокина—Бызгу — это вопль залу, романтическое заклинание, обвинение, призыв: «А есть собаки! Они не умеют читать! Ничего не читали! Ни одной строчки! Ни разу по этому поводу у них не колотилось сердце! Не подступал комок к горлу! Они ни разу не хохотали, не перечитывали вслух своим знакомым!» Запятые становятся восклицательными знаками, Мокин бьется о линию рампы, как мокрый воробей о стекло, а Бызгу бесстрашно кричит об утраченных ценностях, о которых нынче так немодно.

О том, что надо однажды собрать чемодан (Мокин складывает туда недопитые чекушки, больше ничего нет) и ехать в Таганрог за недопетой в молодости песней «Там за рекою лошади бредут». Когда-то нынешний графоман пел ее с лохматой рыжекудрой молодой женщиной (Полина Шустарева, недавняя выпускница курса С. Д. Бызгу, тоже клоунесса, прекрасно поет). Теперь в дверях его встречает Галина — тоже, оказывается, кудрявая и лохматая. И знающая эту песню.

Романтическая встреча произошла. Вторая реальность победила первую. Они, муж и жена, сидят на полу с пачками листков, соединяясь в чтении графоманских стихов, стихов Володина.

Сладко? Да уж не горько. Сложно? Да нет. Это вообще несложный и немодный спектакль. Но он разогревает кровь зала до человеческой нормы. Это режиссер Баргман умеет. А вот что сложность в возможностях его режиссуры — не уверен. И это не осуждение, а констатация той режиссерской природы, за которой, как я предупреждал, мы наблюдаем, несмотря на отмену профессии…

«А что природа делает без нас?» — спрашивал в стихах Володин. «Кому тогда блистает снежный наст?» Театральная критика живет и без разрешения, так же, как и режиссерская природа не спрашивает позволения у критики. Они свободны друг от друга. Как наст, как «кромешно угнетающая туча» и, воспользуюсь все тем же стихотворением, как «звезда падучая»…

Май 2014 г.


1 Александр Баргман: «Не смотрите телевизор, не читайте критику» (дата обращения 25 мая 2014 г.).

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.